Андрей положил папку на стол, не дожидаясь, пока мать сядет.
— Ну что, давай сразу к делу, — сказал он и щёлкнул замком. — Мы с Димой вчера всё проговорили. Тянуть больше некуда.
Валентина Петровна долила кипяток в заварник. Папка была плотная, с потёртыми углами, будто он носил её не первый месяц.
— Пять чашек, — сказала она. — Юля с вами?
— Мы с Юлей приехали, мам, — Дмитрий снял куртку и повесил её на крючок поверх материного пальто. — Как договаривались.
Стол она накрыла ещё днём. Скатерть достала парадную, ту, что берегла для больших праздников, — белую, с вышитой по краю узкой дорожкой. Пирог с капустой, селёдка в банке, открытая банка вишнёвого варенья, которое Ксения варила в прошлом августе. Тишка, серый и наглый, уже сидел на своём стуле и не собирался уходить.
Ксения пришла последней. В одной руке пакет с продуктами, в другой — свёрток с лекарствами.
— Я привезла, ты просила, — она поставила свёрток на подоконник, к прежним своим свёрткам. Таких на подоконнике стояло четыре. — И сыр, как ты любишь. И хлеб твой.
— Садись, — сказала мать.
Она смотрела, как они рассаживаются. Андрей — во главе, по привычке отца, хотя отец умер двенадцать лет назад и место давно ничьё. Дмитрий — рядом с женой, поближе к двери. Юля села, выпрямив спину, положила перед собой телефон экраном вниз. Ксения — напротив матери, как всегда, ближе всех.
Пирог разрезали, но никто не взял. Чай налили, но не пили.
— Значит, так, — Андрей открыл папку. Внутри лежали листы, исписанные от руки, ровным мелким почерком. — Квартира в центре, три комнаты, семьдесят четыре метра. Оценка — примерно одиннадцать. Дача в СНТ, шесть соток, домик. Машины нет, это понятно.
— Ты оценку заказывал? — спросила Ксения.
— Я посмотрел по объявлениям. Разница небольшая.
— По каким объявлениям?
— Ксень, не начинай.
Валентина Петровна молчала. Она смотрела на листы и думала, что почерк у старшего сына — точь-в-точь отцовский. Тот тоже всё делил заранее, только делил он не имущество, а дни: кому когда забирать детей из школы, кто едет на дачу в июне, кто в июле.
— Квартира, по-хорошему, должна остаться в семье, — продолжал Андрей. — Не продавать. Я старший, у меня двое внуков, им будет где жить. Дачу предлагаю продать и разделить на троих. Ксюхе — компенсацию за уход, отдельно, сверху. Мы с Димой не против, я правильно говорю?
Дмитрий кивнул и посмотрел на жену. Юля кивнула вместе с ним, чуть раньше.
— Компенсацию, — повторила Ксения. — Спасибо. За уход. Это как зарплата?
— Это как справедливость, — сказал Андрей.
— А мебель? — Юля наконец придвинула к себе телефон, но не разблокировала. — Там ведь ещё мебель, библиотека. Её как считаем?
Библиотека стояла в маленькой комнате, от пола до потолка, четыре шкафа. Каталоги, карточки, книги по истории, подшивки журналов. Отец работал в институте, собирал всю жизнь и не разрешал ничего выбрасывать. Карточки он заполнял от руки, аккуратно, синими чернилами. Мать до сих пор иногда проводила по корешкам пальцем, будто проверяла, на месте ли.
— Библиотеку, — сказала Валентина Петровна.
Все повернулись к ней. Она встала, вышла в маленькую комнату, вернулась с папкой — потоньше, чем у Андрея, старой, обвязанной резинкой, которая уже потеряла силу и свисала петлёй.
Положила рядом с его папкой.
— Мам, — Андрей вздохнул, — давай без театра. Ты же понимаешь, о чём мы.
— Понимаю, — согласилась она. — Но делиться я сейчас не буду.
Тишина получилась недолгой. Юля сказала:
— Ну то есть мы приехали зря.
— Вы приехали поговорить, — Валентина Петровна сняла резинку. — Вот и поговорим.
Она развернула первый лист. Почерк был её, крупный, с наклоном вправо, как учили в педагогическом.
— Вопрос первый. Андрей, если я перестану вставать, кто ко мне приедет первым?
— Мам, ну что за разговор.
— Вопрос первый, — повторила она, не повышая голоса. — Ты приедешь первым?
Андрей смотрел на неё. У него дёрнулась щека, как в детстве, когда он врал про разбитое окно.
— Я в другом городе, — сказал он наконец. — Триста километров. Ты это знаешь.
— Знаю. Записываю: не первым.
— Это шантаж, — Юля подалась вперёд. — Валентина Петровна, честно. Вы нас позвали, чтобы мы приехали и оправдывались?
— Я вас позвала, чтобы спросить. Второй вопрос, Ксения. Сколько раз за прошлый год ты возила меня в областную?
Ксения смотрела в стол.
— Двенадцать.
— Двенадцать, — мать кивнула и записала. — Два раза ты брала отгул. Один раз — за свой счёт.
— Мама, не надо.
— Надо.
Дмитрий до этого молчал, положив руки на колени. Теперь он пошевелился.
— А ко мне вопрос есть?
— Есть. Ты починил мне смеситель в прошлом ноябре?
— Починил.
— И всё.
— Я не умею больше, — сказал Дмитрий.
— А я и не требую, — ответила мать. — Я записываю, кто что умеет.
Юля открыла рот, чтобы что-то сказать, но Дмитрий положил ладонь ей на руку, и она закрыла.
— Дальше, — Валентина Петровна перевернула лист. — Андрей. Сколько ты взял у меня за последние пять лет?
— В смысле?
— В прямом. До зарплаты. На ремонт. На эти ваши поездки с внуками. Я не считала до копейки, но помню.
— Мам, ты давала сама.
— Давала, — согласилась она. — И ты не вернул ни разу. Я не в претензии. Я просто говорю: у меня не осталось отдельного кошелька для наследства. Деньги, которые копились, давно разошлись.
Она помолчала и добавила:
— Часть — тебе. Часть — Ксении, на карту, когда у неё всё горело. Часть — на меня саму.
— На тебя? — Ксения подняла голову.
— Я дважды ездила в областную. Обследование. Не хотела вас дёргать, пока не пойму, что к чему. Всё обошлось. Но денег я на это взяла из того самого, — она постучала пальцем по своей папке. — Так что делить, кроме стен, нечего. Стены делить я не дам.
Андрей откинулся на стуле. Только сейчас Валентина Петровна заметила, что он не снял пиджак, хотя в комнате было жарко. Он вёл себя как на совещании, где надо принять решение, а не как на кухне у матери.
— Всё равно так нельзя, — сказал он. — Ты должна всё оформить заранее. Иначе потом будет хуже. Поверь мне, я видел, как это бывает.
— Вот когда будет хуже, тогда и оформим, — сказала она.
— То есть ты хочешь, чтобы мы ждали и надеялись?
— Я хочу, — Валентина Петровна впервые за вечер сказала громче, — чтобы вы не ждали. Совсем.
Юля тихо сказала в сторону:
— Можно всё по закону сделать. Есть же доли, есть обязательные… Всё цивилизованно.
— Юля, — сказал Дмитрий.
— Что? Я говорю как есть.
— По закону я тоже могу, — согласилась Валентина Петровна. — Только в законе про кота ничего не написано.
Она развернула последний лист своей папки. Он был не про метры. Сверху, её рукой, было выведено: «Если что».
— Читаю, — сказала она. — «Если ночью станет плохо — звонить Ксении, она ближе, у неё ключ в сумке. Если что-то сломается в доме — Дмитрию, он приезжает в субботу. Если я перестану узнавать — к Андрею не везти: у него пятый этаж без лифта и некому сидеть».
Ксения отвернулась к окну.
— «Библиотеку отца — в институт, там есть кафедра, я узнавала, возьмут. Карточки не выбрасывать. Швейную машинку — Ксении, это бабушкина, она ею и шила. Часы отца — Андрею, он их всё равно примерял с двенадцати лет». — Валентина Петровна перевела дыхание. — «Кольцо свекрови — не знаю кому, разберётесь. Сервизы — Юле, она про них спрашивала».
— Я не спрашивала, — сказала Юля.
— Ты дважды спрашивала, — спокойно ответила Валентина Петровна. — На дне рождения в марте и в прошлом году на Пасху.
Юля замолчала.
— И последнее. «Тишку — тому, кто последние три года покупал ему корм».
Тишка как раз в этот момент перешёл со стула на стол, к пирогу, и Валентина Петровна сняла его одной рукой, привычно, как снимала сорок лет назад детей с подоконника.
Корм покупала Ксения. Все это знали. Никто не сказал ни слова.
— Мам, — начал Андрей и остановился.
Он смотрел не на неё, а на свою папку. Мелкий ровный почерк, листы с расчётами, столбики цифр — всё это стало вдруг ненужным, как вынутый из кармана старый билет.
— Я не об этом приехал, — сказал он наконец.
— Я знаю, — ответила мать. — Ты приехал делить.
— Я приехал как лучше.
— Как лучше для кого, Андрюша?
Он не ответил. Встал, пошёл в прихожую, вернулся с курткой, потом снова сел, потом опять встал. За окном уже стемнело, и в стекле отражалось всё то же: стол, тарелки, четыре взрослых человека и одна старая женщина.
— Я вещи начну раздавать сама, — сказала Валентина Петровна. — По одной. По смыслу. Пока живая.
— Это как? — спросил Дмитрий.
— А вот так. Приедешь — отдам часы. Ксения заберёт машинку, когда захочет. Библиотеку отвезу в институт весной. Всё остальное пока моё. И квартира моя. И дача моя. И решать буду я, пока могу решать. А когда не смогу — тогда и позову.
Дмитрий впервые за вечер сказал сам, без оглядки на жену:
— А если мы поссоримся из-за этого?
— Уже, — сказала мать. — Это не страшнее того, что вы приехали с папками.
Андрей надел куртку быстро, рывком, как будто боялся, что передумает. Пиджак он оставил на спинке стула и не заметил.
— Я позвоню, — сказал он у двери. — Не сегодня.
— Не сегодня, — согласилась она.
Юля ушла вместе с Дмитрием, попрощалась вежливо, как в гостях у дальних знакомых. Дмитрий задержался на пороге, посмотрел на мать и сказал:
— Смеситель, если что, я в субботу посмотрю. Он опять капает.
Впервые за вечер он сам, не дожидаясь вопроса, назвал, что приедет. Валентина Петровна вдруг поняла, что только этого и ждала.
Ксения осталась. Она сложила в холодильник то, что привезла, вымыла чашки, потом села на старый стул, тот, что стоял у окна с их общего детства, и заплакала — некрасиво, зло, вытирая лицо ладонью, как будто ей было четырнадцать.
— Я не благодарности ждала, — сказала она. — Я ждала, что он скажет вслух, что я тоже была.
— Скажет, — ответила мать. — Может, и скажет. Не сегодня.
Ксения заночевала на старой кровати в маленькой комнате, где стояла библиотека. Перед сном она провела рукой по корешкам — как мать. А в шесть утра, пока Валентина Петровна спала, тихо оделась, поцеловала её в висок и ушла: смена начиналась в восемь.
Валентина Петровна убрала со стола одна. Тарелки, вилки, остывший пирог под плёнку. Резинку на папку она не надевала: всё, что было в ней внутри, уже сказано, прятать больше нечего.
На столе остался пиджак Андрея. Пахло от него чужим городом, бензином и одеколоном, которым он пользовался лет двадцать.
Она взяла пиджак, сложила аккуратно, потом достала его папку — он оставил и папку, — и поставила всё на подоконник, поближе к свёрткам Ксении. Утром позвонит, скажет, что забыл. Или приедет. Или не приедет — тогда отправит почтой.
Тишка прошёл по подоконнику и улёгся на папку, как будто всю жизнь только на ней и спал.
Валентина Петровна выключила в комнате свет и не стала зажигать на кухне. Посидела в темноте, глядя на отражение окна, где ещё угадывались контуры стола и пустых стульев.
Утром зазвонил телефон. Она взяла трубку, посмотрела на экран и ответила не сразу, потому что успела подумать: если это про квартиру, она скажет, что ещё спит.
— Мам, — сказала Ксения, — я забыла спросить. Ты лекарство вечером пила?
— Пила.
— Тогда ладно. Тогда я после работы заеду.
Валентина Петровна положила трубку, поставила чайник и открыла форточку. На подоконнике, под котом, лежала чужая папка с ровными столбиками цифр. Она не выбросила её и не спрятала — просто отодвинула к самому краю, к свёрткам Ксении. А те вещи, которые она собиралась раздавать по одной, по смыслу, пока живая, лежали пока каждая на своём месте. И торопиться было некуда.