Галина Андреевна мыла на кухне чайник и слушала, как в комнате разговаривает внук.
Он говорил по громкой связи, и чужой молодой голос переспрашивал про субботу. Кирилл отвечал спокойно, с той ленивой уверенностью, какая появляется у человека, когда дело уже решено за всех.
— Да не парься ты. Бабушка всё равно разрешит. Она всегда разрешает.
Вода побежала через край раковины. Галина Андреевна закрыла кран, вытерла руки о полотенце и поставила мокрый чайник на плиту, не зажигая газ. За стеной внук объяснял, к какому часу приезжать и где останавливается автобус.
Она могла бы войти. Могла бы сказать, что ключи вообще-то у неё. Но сказать это при чужих людях, которых она даже не видела, было нельзя, а разбираться с внуком под чужой смех — не разговор, а представление. Галина Андреевна стояла у плиты и держалась за холодную ручку чайника.
Кириллу было двадцать два. Он учился заочно, работал в интернет-магазине, жил с родителями и приходил к бабушке так, как ходят в дом, который всегда открыт.
За последний год он приезжал с друзьями раза четыре. Один раз — на день рождения, летом, с колонкой и двумя пакетами льда. Тогда Галина Андреевна ушла ночевать к подруге Зое, потому что в маленькой комнате было не пройти, а мешать молодым ей не хотелось. Вернулась утром: раковина полна посуды, на полу чипсы, в серванте не хватало чашки — тонкой, с золотой каёмкой, из набора, который покойный муж когда-то привёз из Ленинграда.
Чашку она искала долго, а потом перестала искать и перестала спрашивать. Не из деликатности. Просто боялась услышать в ответ, что это всего лишь чашка.
На холодильнике висел магнит с разводным мостом. Кирилл привёз его из Питера два года назад, и это был единственный её подарок за всё время. Магнит держал плохо, открытка с рецептом всё время съезжала, но Галина Андреевна не снимала его и даже не поправляла.
Раньше она звонила внуку сама, раз в неделю, иногда чаще. Говорила, что испекла, что можно зайти, что пирог остынет. Кирилл обещал и приходил, когда удавалось, — то через две недели, то через месяц. Галина Андреевна не считала. Или считала, но не записывала.
Ей нравилось, когда в квартире шумно. Сорок лет рядом звучали читательские голоса в библиотеке, а потом наступила тишина, и в этой тишине бабушка, к которой приходят внуки, — совсем не то же самое, что просто пожилая женщина с двумя комнатами. Она убеждала себя в этом так давно, что уже не помнила, с чего начинала.
Кирилл вошёл следом на кухню шумно: задел плечом навесной шкаф, открыл холодильник, взял из вазы пряник.
— Бабуль, в субботу приедут ребята, — сказал он, жуя. — Человек пять, может, шесть. С ночёвкой. Ничего?
Он всё-таки спросил. Вот что было самое неприятное — он спросил, но уже после того, как пообещал. Галина Андреевна посмотрела на его затылок, на коротко стриженную макушку, которую помнила с четырёх лет.
— Нет, — сказала она. — В эту субботу нет.
Кирилл обернулся.
— В смысле?
— В прямом. Я не могу.
Он засмеялся коротко и необидно, как смеются над чужой забывчивостью.
— Бабуль, ну ты чего. Я уже всем сказал. Ты куда-то уезжаешь?
— Никуда я не уезжаю.
— Тогда в чём дело?
Галина Андреевна хотела ответить про чашку, про раковину, про то, что ей семьдесят один и что иногда хочется проснуться в собственной квартире и не застать в ней чужих людей. Но всё это выходило длинно, а объяснять длинно — значит оправдываться.
— Потому что это моя квартира, — сказала она. — И я не хочу.
Он поднял брови. Секунду они смотрели друг на друга, и она увидела, что он не понимает. Не злится, не спорит — просто не понимает, как такое вообще возможно.
— Ладно, — сказал он и ушёл в комнату.
Перед уходом Кирилл попрощался как обычно, будто разговор ничего не весил. Поцеловал её в макушку, и это было хуже грубости: означало, что к субботе она точно отойдёт.
Людмила позвонила вечером, в начале девятого, когда Галина Андреевна уже переоделась в халат.
— Мам, ну что ты устроила?
Голос у дочери был усталый и чуть раздражённый — тем самым раздражением, которое взрослые дети принимают за заботу.
— Я ничего не устраивала.
— Кирилл расстроился. Ему перед ребятами уже неудобно. Мам, тебе что, жалко? Квартира пустая стоит, он же не чужой.
— Люда, — сказала Галина Андреевна. — Ты меня спрашиваешь?
Дочь помолчала.
— Я объясняю, — ответила она. — Ты же сама всегда рада была. Сама говорила: пусть приезжает. Что изменилось?
Вот что изменилось. Ничего. Просто впервые ей не сказали «можно», а сообщили как решённое, а когда она отказалась, объяснили, что она неправа.
— Он оставит после себя посуду, — сказала Галина Андреевна. — Я уберу. Он уедет, а я буду две недели искать свою чашку. Мне это не жалко. Мне это обидно.
— Из-за чашки? Мам.
— Ладно, — сказала она. — Я подумаю.
Думать она не собиралась. Сказала так, чтобы закончить разговор, и сама услышала, как слово «подумаю» прозвучало у неё голосом прежней, удобной бабушки, которая в итоге всегда соглашалась. Дочь, наверное, услышала то же самое.
— Вот и хорошо. Я Кириллу скажу.
Ночью она не спала. Встала, налила себе чаю в другую чашку — обычную, без каёмки — и села у окна. Во дворе горел один фонарь, под ним кто-то выгуливал собаку.
Так что же изменилось?
Она вспоминала, как сама звонила внуку. «Кирюша, я пирог с капустой испекла». «Кирюша, у меня котлеты, приходи». И он приходил. Приходил, потому что она звала, а она звала, потому что без этих приглашений квартира становилась просто помещением с двумя комнатами и телевизором. Много лет она сдавала себя внаём: вот пирог, вот кровать, вот чистые полотенца, только приди. Только будь внуком. Только не забывай меня.
Разве это плохо? Наверное, нет. Так живут почти все, у кого остались один дом и одна семья.
Плохо было другое. Она так приучила всех, что её согласия не нужно спрашивать. Работа её жизни — всегда открыта, всегда рада, всегда уберёт. В этой уверенности вырос Кирилл, в ней же выросла и дочь, только дочь теперь ещё и обижается, когда привычный порядок ломается.
Галина Андреевна допила чай и пошла в прихожую. На гвоздике у зеркала висела общая связка: её ключи и дубликат, который лежал там лет восемь, на случай, если она потеряет свои. Она сняла дубликат с кольца и убрала в верхний ящик комода, между старыми документами и жестяной коробкой из-под пуговиц.
Потом легла и заснула быстро, как не спала давно.
В субботу она встала рано и убрала квартиру — не из вредности, просто привыкла. К обеду приехал Кирилл. Один, с рюкзаком, с наушниками на шее. Он нажал звонок, хотя обычно открывал своим ключом, и она это отметила.
— Бабуль, — сказал он. — Ребята через час будут. Ты же передумала?
Галина Андреевна стояла в проёме и не отходила в сторону. Разговор шёл в прихожей, дальше он не прошёл.
— Не передумала.
— Ты серьёзно? — Он снял наушники. — Ты меня подставляешь. Я им уже сказал, они едут.
— Ты сам себя подставил, когда пообещал чужую квартиру, не спросив хозяйку.
Кирилл молчал. Потом сказал тише:
— Я думал, тебе нравится, когда я прихожу.
Это попало в неё наотмашь, потому что было правдой.
— Мне нравится, когда ты приходишь, — сказала она. — Не за ключами.
Он засмеялся, но уже нехорошо, не так, как смеются над забывчивостью.
— Ну ладно. Ладно.
Он надел рюкзак, вышел и закрыл дверь не то чтобы изо всех сил, но именно так, чтобы она услышала. Галина Андреевна осталась в прихожей. Потом прислонилась спиной к стене и постояла так с минуту, пока в груди не отпустило.
За дверью, на лестничной площадке, приглушённо зазвучал его голос. Она разобрала не всё: «не получилось», «прости, братан, в другой раз», «да я сам не понял». Он оправдывался. Ей стало его жалко и одновременно легко — потому что теперь ему приходилось разговаривать с друзьями самому, а не перекладывать это на бабушкину кухню.
Он не вернулся ни в субботу, ни в воскресенье. Людмила не звонила — то ли дулась, то ли ждала, что мать в конце концов сдастся. Квартира стояла тихая.
В воскресенье Галина Андреевна сварила суп и съела его весь. Потом посидела у окна, послушала тишину и поняла, что бояться стала меньше. Открытие было нехорошее, но честное.
Во вторник вечером пришло сообщение от Кирилла.
«Баб, я в аптеке. Тебе что-нибудь нужно? Ты говорила, у тебя давление».
Она перечитала в третий раз. Ни «прости», ни «ты была права». Просто вопрос, в котором была она, а не её квартира.
«От давления пустырник, — набрала она. — Зайди, чай попьём, если не спешишь».
Кирилл пришёл в четверг, один. Пил чай из обычной чашки, той, что без каёмки, — про чашку с золотом она не спросила, и он не сказал. Про друзей тоже молчал. Рассказал про работу, про ногу, которую потянул на физкультуре, про то, что зимняя сессия в январе. Уходя, кивнул на гвоздик в прихожей:
— Бабуль, а запасные ключи где?
— Лежат, — ответила она. — Понадобятся, скажу.
Он хмыкнул — не обиделся, а будто впервые заметил, что у бабушки есть дверь, которую можно закрыть.
Он ушёл. Галина Андреевна вымыла две чашки, вытерла стол и проверила, заперта ли дверь. Ящик комода открывать не стала: ключ лежал там, где она его положила, и это было уже не наказание, а просто её решение, до которого раньше не доходили руки.