Две коробки появились в её кладовке в конце мая. Брат привёз их сам, поставил у стены и вытер лоб тыльной стороной ладони.
— На неделю, сестрёнка. Максимум на две. Пока кухню не доделаю.
Нина кивнула. В кладовке как раз освободилось место — она вынесла на лоджию три банки с прошлогодним вареньем, и угол остался пустой, аккуратный, как незаполненная строчка в тетради. Две коробки встали туда вплотную, одна на другую. Брат хлопнул по верхней ладонью:
— Там только книжки и посуда. Самое нужное.
Она предложила помочь донести. Он отказался: «Да мы сами, не переживай». Уехал и пообещал вернуться в субботу. В субботу не приехал, позвонил, сказал, что задержался на работе. Нина не расстроилась. У неё своих дел хватало.
Ей было пятьдесят девять. Она жила одна в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже, работала три дня в неделю в регистратуре стоматологии, а в остальное время занималась домом. Дом у неё был устроен просто и прочно: в кладовке — банки с крупами, старые ёлочные игрушки в коробке из-под обуви, лыжи, которые она не доставала лет десять. На лоджии — соленья, сушёные травы, ящик с инструментами. Каждая вещь знала своё место, и это было не мелочностью, а привычкой, которая держала жизнь ровной.
Брат был младше на четыре года. Витя, Виктор. В детстве он был любимцем матери, а Нина — старшей, разумной, той, кто присматривал, помогал, уступал. Потом это распределение как-то само собой перешло во взрослую жизнь. Витя звонил, когда нужна была помощь. Нина помогала. Не потому, что была святой, а потому, что у неё не получалось отказать маленьким просьбам. Витя звонил про деньги, про машину, про «посидеть с собакой, мы на два дня уедем». Каждый раз это было немного и по-человечески: откажешь — и сама себя съешь. Две коробки были из той же породы. Из-за двух коробок в семье не ссорятся.
Через десять дней он позвонил вечером, когда она уже стелила постель.
— Нин, я сейчас забегу? Там ещё три, самое нужное.
Приехал не сам. Молодой человек в шортах вытащил из багажника три коробки, поставил в прихожей, сказал «до свидания» и уехал. Витя позвонил уже из машины: у них с женой разгром, рабочие ходят в грязных ботинках, жена на нервах, он сам не свой. Нина вымыла пол после того, как за молодым человеком закрылась дверь. Потом перетаскала коробки в кладовку — по одной, с остановками. Две в стеллаж не вошли, пришлось поставить их боком в углу.
Спина ныла до самой ночи. Нина прикладывалась к холодной батарее, хотя стоял июнь и трубы были ледяные, просто привычка: где болит, туда и ладонь.
Ещё через неделю Витя попросил угол на лоджии.
— Только до конца ремонта, сестрёнка. Кухня готова, комнаты стоят.
Нина вынесла соленья — восемь банок, три с помидорами, остальные с огурцами, — расставила под кухонным столом. Ящик с инструментом убрала в ванную, под раковину. Лоджия у неё была узкая, в одно окно, зато летом там стоял плетёный стул, и вечером с него было видно весь двор: как выгуливают собак, как дети катаются на самокатах, как соседка из третьего подъезда выносит мусор и обязательно с кем-нибудь разговаривает.
Стул выносить было некуда. Она поставила его в комнату, к окну, и он там сразу стал чужим — слишком светлый, слишком летний для места, где стоят шкаф и телевизор.
Коробки на лоджии выстроились в два ряда, до самого стекла. Рама открывалась теперь наполовину. Нина попробовала однажды, покрутила ручку, дёрнула — и оставила. Проветривать можно и через форточку, форточка в комнате.
Дальше он уже не спрашивал. Три коробки оставил у соседки по площадке — Нина была на смене, — и ещё три привёз на такси в конце июня, торопясь на встречу. Вместе с последними в квартире появились два мешка с чем-то мягким, коврик в рулоне и заклеенный скотчем тёмный пакет; через пару дней занесли ещё четыре мешка. Про пакет Витя ничего не сказал.
Счёт она начала вести не сразу, а когда в кладовке стало не пройти. Два, пять, восемь, одиннадцать. Одиннадцать коробок, шесть мешков, свёрнутый в рулон коврик и что-то запакованное в тёмный пакет и перетянутое скотчем крест-накрест. Всё это жило у неё уже месяц. Своё — крупы, ёлочные игрушки в коробке из-под обуви, лыжи, картонный альбом с мамиными фотографиями — она теперь не могла достать.
Альбом понадобился в конце июня. Позвонила двоюродная сестра из Твери, просила снимок тёти Вали для поминального стола. Нина знала, что нужная фотография в самом низу, в альбоме, а альбом — под коробками. Она выдвинула верхнюю на себя, придержала вторую локтем, постояла так, пока не заныла рука, и поставила всё обратно. Скажет сестре, что поищет. Поищет потом.
Поговорить с братом она решилась ещё через неделю. Не про альбом и не про тесноту — сначала просто позвонила.
— Витя, у меня места мало стало. Может, ты часть заберёшь?
В трубке шумело, он куда-то ехал.
— Потерпи, сестрёнка. Я же не навсегда.
Он сказал это ласково. Так он говорил в детстве, когда брал её велосипед «на пять минут» и возвращал к вечеру, с погнутым крылом. Нина попрощалась и положила телефон на подоконник.
В субботу утром, около девяти, в дверь позвонили дважды и требовательно. На площадке стояли двое мужчин в одинаковых синих футболках, рядом — тележка с колёсиками. На тележке лежал рулон ковра. За тележкой высился штабель — восемь коробок, перетянутых скотчем, ровных, как кирпичи.
— Виктор Николаевич сказал сюда. Кладовка где у вас?
Нина стояла в дверях, держась за косяк.
— Дальше порога не заносите, — сказала она.
Мужчины переглянулись.
— Нам сказали выгрузить.
— Подождите на площадке. Я позвоню.
Брат ответил на четвёртом звонке, и голос у него был бодрый, с ветром — значит, где-то на улице или за городом.
— Мужики занесут. Я потом разберусь.
— Не занесут.
— Нин, ты чего? Я занят.
— Сегодня нельзя.
— Ты что, болеешь?
— Я не болею. Мне некуда.
— Да найдётся место...
— Витя. В четверг. В шесть вечера. Я буду дома.
Он помолчал, потом сказал: «Ладно», и в этом «ладно» было столько всего, что можно было не объяснять. Она убрала телефон в карман халата и вышла на площадку — извиниться перед людьми, которые ни в чём не виноваты.
Один из грузчиков сидел на подоконнике между этажами, вытирал лицо платком.
— Мы у него вчера весь день грузили. Квартира почти пустая. Он сказал, под сдачу готовит, жильцы с первого числа.
Нина смотрела на штабель.
— Ремонт закончил?
— Какой ремонт. Мы только грузим, мы не знаем.
Она поблагодарила их и вернулась в квартиру. Тележка загремела по лестнице, потом загудел лифт. Восемь коробок уехали вниз, к машине, и Нина стояла у окна на кухне и видела, как их задвинули в кузов, как хлопнула дверца.
Вечером позвонил Витя. Голос был уже без ветра, ровный и холодный, каким он становился у их матери, когда та собиралась сказать что-то обидное и заранее знала, что права.
— Я не понял, что случилось.
— Ты не позвонил. Грузчики приехали без звонка.
— Ну и что? Знала бы вечером.
— Витя, ты квартиру сдаёшь.
Пауза вышла длинная.
— И что? — сказал он. — Я что, не могу сдать? У меня кредит.
— Ты сказал — ремонт.
— Какая разница, сестра.
— Разница есть, — сказала Нина. — Я бы тебя предупредила, если бы несла тебе одиннадцать коробок.
— Мама бы так не считала, — сказал он быстро.
Слова упали и остались висеть. Нина держала трубку и молчала ровно столько, сколько нужно, чтобы брат услышал собственный голос.
— Мамы нет шесть лет, — сказала она. — В четверг в шесть. Ключ от кладовки не нужен, я сама открою.
В четверг он приехал с наёмной машиной и приятелем. Поднимался молча, по две коробки за раз. На площадке пахло пылью. Когда он взял коробку с надписью «кухня», картон лопнул у угла, и наружу выехали не тарелки — зимний сапог, настольная лампа и резиновый коврик из машины. Витя быстро затолкал всё обратно и подхватил коробку снизу.
— Там всё подряд, я не разбирал, — сказал он.
— Я вижу.
Они вынесли всё за сорок минут. Лоджия стояла пустая, с разводами на полу и прилипшей ниткой от скотча. Приятель хлопнул дверцей, Витя вытер ладони о штаны и остановился напротив неё.
— Ну, спасибо.
«Спасибо» получилось с оттяжкой.
— Не за что, — ответила Нина. — В следующий раз звони заранее.
— В следующий раз я лучше в камеру хранения.
Он сел в машину, и та уехала со двора, аккуратно объехав детскую площадку.
Через две недели позвонила двоюродная сестра и рассказала: Витя говорил с роднёй, и в его пересказе Нина «выставила его вещи на лестницу». Нина выслушала, сказала: «Ну, значит, так», — и не стала объяснять. Ей было неприятно, но как-то отдельно от всего остального, будто болел не тот зуб, который лечат.
Пол в кладовке она вымыла с содой. Банки вернулись на лоджию, ящик с инструментом — на место, плетёный стул — под окно. Рама открылась легко, без скрипа; она держала её открытой целый день, до вечера, и в квартире впервые за лето нормально дышалось.
Альбом нашёлся в тот же вечер. Снимок тёти Вали Нина отпечатала в мастерской у метро, положила в конверт и отправила в Тверь обычной почтой. В конверт она вложила вторую фотографию — мама с Витей на руках, оба смеются, у мамы на голове косынка, у Вити в кулаке кусок хлеба. Сестре она про эту вторую ничего не написала.
В конце августа брат позвонил.
— Нин, привет. Слушай, мы на четыре дня к морю, а Барсика некому. Возьмёшь? Он тихий.
— Нет, Витя. В эти дни я работаю.
Он помолчал.
— Ладно.
— Ладно, — согласилась она и нажала отбой.
Телефон она положила на подоконник экраном вниз. Плетёный стул стоял у самого стекла, и лоджия снова была своя. Нина села, поставила чашку рядом и стала смотреть, как мальчик во дворе раз за разом объезжает лужу.