Нина вытерла руки о полотенце и только тогда посмотрела на телефон. Номер был незнакомый, но она ответила, потому что Виктор не звонил с обеда, а к вечеру она уже начала придумывать причины: севшая батарейка, совещание, забыл предупредить.
— Нина? — Женский голос был спокойный, но с той осторожностью, с какой говорят люди, стоящие в коридоре, где нельзя шуметь. — Это Алла. Виктор в больнице. Не пугайтесь, ничего страшного, но его оставили.
Нина села на табуретку у плиты. Алла. Бывшая жена. Женщина, с которой она здоровалась кивком, если они случайно оказывались в одном магазине, и которую старалась не рассматривать слишком долго. Виктор говорил о ней коротко: «У нас всё давно закончилось». И этого хватало, чтобы Нина не задавала вопросов.
Однажды они столкнулись у кассы в супермаркете. Алла складывала в сумку яблоки и хлеб, и Нина вдруг поняла, что не знает, как её называть. По имени? По отчеству? В итоге обе сделали вид, что рассматривают витрину, и разошлись в разные стороны.
— Что случилось? — спросила она, и голос вышел суше, чем она хотела.
— На работе стало плохо. Привезли на скорой. Врач сказал, что оставят под наблюдением. На пару дней, может, чуть больше. — Алла помолчала. — Я звоню не для того, чтобы вмешиваться. Но есть одна вещь. Он вам не скажет.
Нина сжала край фартука. Вот сейчас. Сейчас бывшая жена скажет что-нибудь такое, что унизит её, поставит на место, напомнит, кто здесь знает Виктора дольше и лучше.
— Он боится больниц, — сказала Алла. — С детства. Не врачей, не уколов. Именно больниц. Он не переносит, когда дверь палаты закрыта. И запах этот. И когда рядом каталку везут, он весь сжимается. Вы, наверное, замечали, но не понимали, что это.
Нина замерла. Замечала. Конечно, замечала. Как Виктор в поликлинике садился у самого выхода и держал куртку на коленях, будто готов был в любой момент встать и уйти. Как он отшучивался, когда её мать лежала в больнице, и приезжал только на улицу, к крыльцу. Как в прошлом году, когда у него было давление, он отказывался вызывать врача и пил таблетки, которые нашёл в аптечке.
— Почему вы мне это говорите? — спросила Нина.
— Потому что вы его жена, — просто сказала Алла. — И потому что он сам мне сегодня позвонил. Из приёмного. Испугался. Я приехала, но в палату не заходила. Он не хотел, чтобы вы видели его таким. Я сказала, что это глупо. Не знаю, послушал ли.
Нина закрыла глаза. Виктор позвонил бывшей жене. В момент страха он набрал не её номер. Это было больно, как удар по локтю — резко и неловко.
— Он не хотел вас пугать, — добавила Алла. — Может, боялся, что вы станете суетиться. Или что он будет выглядеть слабым. У них, у мужчин, это по-разному.
— Я поняла, — сказала Нина. — Спасибо.
— И ещё. Он просил привезти зарядку от телефона. Я не знаю, где она у вас лежит. Если найдёте, возьмите.
— Найду.
— Не говорите ему, что я звонила, если сможете. Хотя, наверное, лучше скажите. Я не хочу, чтобы это было тайной.
Нина положила трубку. На кухне громко тикали часы, и в холодильнике что-то щёлкнуло. Она посмотрела на свою руку — пальцы оставили вмятину на фартуке, ткань не расправилась.
Собиралась она быстро: налила воду в термос, взяла печенье, которое Виктор любил, и остановилась у шкафа. Потом достала его старые тапки — растоптанные, с прошитой подошвой, он их прятал,
когда приезжали гости. И кружку. Синюю, с отбитой эмалью на краю. Он пил из неё только дома.
Зарядку Нина нашла в ящике письменного стола, среди старых проводов и батареек. Смотала, перевязала резинкой и положила в сумку рядом с термосом.
В больнице пахло хлоркой и вареной капустой. Нина прошла через турникет, спросила у дежурной, где найти Виктора, и та показала на лестницу. На втором этаже у окна сидел мужчина в больничной пижаме, поверх которой была накинута куртка. Виктор. Он смотрел в телефон, но экран был тёмный.
— Ты чего не звонишь? — спросила Нина вместо приветствия.
Он поднял голову. Улыбнулся — натянуто, уголками губ.
— Телефон разрядился. Или я не туда нажимал. Тут всё не как у людей.
Она села рядом на пластиковый стул. Виктор отодвинулся, потом снова придвинулся. В коридоре было прохладно, из палаты напротив медсестра вывозила каталку, и Виктор вдруг перестал улыбаться. Плечи у него поднялись, руки вцепились в край куртки.
— Пойдём, — сказала Нина. — Покажешь, где твоя кровать.
В палате стояли четыре койки, три были заняты. Виктор лежал у окна. Он сразу лёг, накрылся одеялом до подбородка и сказал:
— Не закрывай дверь.
— Хорошо.
— Совсем. Пусть так будет.
Нина не стала спрашивать почему. Она поставила термос на тумбочку, достала печенье и тапки. Виктор посмотрел на тапки, потом на неё.
— Ты чего, я тут не живу.
— Будешь ходить, чтобы ноги не мёрзли.
Он хмыкнул, но тапки взял. Потом взял кружку и подержал в руках. Нина достала из сумки зарядку.
— Это ещё откуда? — спросил он.
— Алла сказала, что ты просил.
Виктор посмотрел на провод, потом на неё. Уши у него порозовели. Он поставил кружку на тумбочку, поправил одеяло, хотя оно и так лежало ровно.
— Я не просил, чтобы она тебе звонила, — сказал он наконец. — То есть просил зарядку. Но не…
— Я поняла.
— Она вечно всё решает за всех.
— Виктор.
Он замолчал.
— Я не буду сейчас ничего выяснять, — сказала Нина. — Ты в больнице. Это твоё дело, кому звонить, когда страшно.
Он открыл рот, чтобы возразить, но она не дала.
— Но в другой раз, если тебе будет так же плохо, я хочу знать. Не потому, что мне надо всё контролировать. Просто я твоя жена. И мне не всё равно.
Он долго молчал. Слышно было, как в коридоре катили тележку с посудой, как где-то за стеной кашлял старик.
— Ладно, — сказал он.
— Хорошо.
Виктор взял кружку, отхлебнул и поморщился — чай был горячий.
— Я не хотел, чтобы ты видела, как я тут трясусь, — сказал он тихо. — Это со мной с шести лет. Меня оставили одного в коридоре, а я не понимал, куда ушла мать. С тех пор — вот. Глупо.
— Не глупо.
— Глупо, — упёрся он. — Мужик, полтинник скоро.
— Полтинник — это не приговор, — сказала Нина. — И бояться не стыдно.
Он ничего не ответил. Только попросил:
— Посиди до обхода. А потом иди домой.
Нина просидела до половины десятого. Виктор заснул, держа её за руку, и во сне всё ещё хмурился. Она смотрела на его лицо и думала: он позвонил Алле. Не ей. Это останется. Но теперь она знала, чего он боится, и от этого страх становился не больше, а меньше.
У лифта её окликнули. Алла стояла у окна в пальто, с сумкой на плече. Она была чуть старше, чем казалось Нине при встречах, — усталость вокруг глаз, сухие руки.
— Уходите уже? — спросила она.
— Ухожу. Он спит.
— Хорошо. — Алла помолчала. — Я вам больше не позвоню. Это была разовая
история. Но если что, номер у вас есть.
— Есть, — сказала Нина.
Они постояли ещё немного, как люди, которым не о чем больше говорить, но и уходить почему-то не хочется. Из палаты вышел мужчина в халате, посмотрел на них и прошёл мимо, шаркая тапками.
— Он спрашивал про дверь? — тихо спросила Алла.
— Сказал не закрывать.
— Значит, всё как надо.
Двери лифта разъехались. Алла шагнула внутрь, придержала створку и добавила уже из кабины:
— Вы бы ему тапки оставили. Он в чужих ходить не станет, будет мёрзнуть и молчать.
— Оставила.
Алла кивнула, и двери закрылись.
Домой Нина вернулась к полуночи. Сняла пальто, прошла на кухню и увидела на столе телефон Виктора, который он оставил заряжаться. На экране висело одно сообщение от Аллы: «Ты как?»
Нина не стала читать дальше. Поставила телефон на место, взяла свою кружку и села у окна. За стеной сосед смотрел телевизор, где-то далеко проехала машина.
Утром она собрала сумку и снова поехала в больницу. Виктор сидел на краю кровати, уже бритый, в своей рубашке поверх пижамы, и делал вид, что читает газету, которую тут же отложил.
— Ты чего так рано?
— Зарядку привезла. И тапки твои забрала, чтобы не выбросили.
— Тапки пусть стоят.
— Хорошо.
Она налила ему чай из термоса. Он пил, смотрел в окно и рассказывал про соседа по палате, который храпит так, что медсестра стучит по трубе. Ни про Аллу, ни про звонок они больше не говорили. И Нина не спрашивала — не из гордости, а потому, что поняла: сейчас важно не вытянуть из него признание, а дать ему дожить эти дни спокойно.
В коридоре она достала телефон и набрала номер, который уже знала наизусть.
— Алла, это Нина. Зарядку отвезла, всё работает. Тапки он носит.
На другом конце помолчали.
— Ну и хорошо, — сказала Алла. — Спасибо, что сказали.
— Не за что.
Больше они ничего друг другу не сказали. И этого хватило.
Виктора выписали на четвёртый день. Дома он первым делом прошёл по квартире, будто проверял, всё ли на месте, и остановился в дверях спальни.
— Ты дверь не прикрывай, ладно? — сказал он, не оборачиваясь. — Просто так, привычка.
— Ладно.
Нина сняла с плиты чайник и поставила на стол две кружки. Синяя, с отбитой эмалью, стояла перед его стулом. Она налила в неё чай и подвинула ближе, к самому краю, чтобы он сразу увидел.