Калитка не поддалась. Вера дернула ручку раз, другой, потом наклонилась и увидела вместо знакомого навесного замка серый кодовый блок с маленькими кнопками. За забором было тихо, только ветер шевелил пленку на окнах. Кусты смородины и розы уже стояли обрезанные и укрытые, дорожка к дому посыпана сухим песком, а на веранде вдоль стены аккуратно лежали сложенные ящики.
— Мам? — Вера нажала на звонок. Он не работал.
Из-за угла дома вышла Галина Петровна в старой рабочей куртке поверх свитера, с тряпкой в руке. На ногах у нее были резиновые сапоги, на голове — мужская кепка, которую она надевала только в самые грязные дни. Она посмотрела на дочь без удивления, будто та зашла на минуту, а не приехала за двести километров.
— Я вас не ждала сегодня, — сказала она и вытерла руки о тряпку. — Вода слита еще в четверг.
— Как не ждала? Мы же договаривались. Конец октября.
— Договаривались. Ты сказала «в конце октября». Сегодня двадцать девятое.
Вера посмотрела на машину, из багажника которой торчали рулоны пленки и пустые коробки. Она ехала четыре часа, чтобы успеть до заморозков. По прогнозу ночью обещали минус три.
— А замок почему новый?
— Старый заедал. Я вызвала мастера, он поменял. Кодовый, чтобы ключи не терять. — Галина Петровна подошла к калитке и набрала четыре цифры. Щелкнуло. — Проходи. Только в доме не топлено, я с утра на улице.
Вера вошла и сразу почувствовала, что участок чужой. Не враждебный, нет. Просто уже убранный без нее. Клумбы были укрыты лапником, бочка перевернута, водосток очищен от листьев. Вера знала, что на это обычно уходил весь субботний день, а иногда и воскресенье. Теперь все было сделано. И не ею.
— А Антон где? — спросила она.
— Антон в пробке стоял. Звонил, что подъедет к обеду.
Вера достала телефон. Брат не написал ей ни слова. Значит, тоже не знал про замок.
— Мам, а ты почему не сказала, что все сделала?
Галина Петровна подняла на нее глаза. В них не было ни вызова, ни вины.
— А зачем? Вы приедете, проверите. Если что не так — поправите.
Она сказала это спокойно, как говорят о вещах очевидных. И ушла в дом, оставив дочь у калитки с пленкой в руках.
Антон приехал через сорок минут. У него в багажнике лежал мешок с коробками, в руке — сложенный вчетверо лист, старый список дел. Вера помнила этот список с детства: «слить воду», «укрыть розы», «забрать банки», «проверить крышу», «вызвать сварщика». Прошлой осенью они с братом составляли его вместе с матерью, сидя за кухонным столом. Тогда мать говорила: «Вот весной крышу надо делать, а то шифер совсем плохой». Антон обещал найти бригаду. Вера обещала приехать в апреле, когда у детей начнутся каникулы.
Сейчас Антон вышел из машины, оглядел участок и остановился.
— А где верстак?
Вера обернулась. У сарая, где всегда стоял отцовский верстак, было пусто. Только темный квадрат на стене и несколько стружек в щели между досками.
— Не знаю, — сказала она.
Антон пошел к сараю. Галина Петровна вышла на крыльцо.
— Верстак я отдала Сергею Ивановичу, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Он за ним и приезжал. Инструмент ржавел, а у него руки. Ты им все равно не пользовался.
Антон остановился. Он был крупным мужчиной, в темной куртке, с сединой на висках. Вера увидела, как у него дернулась челюсть.
— Это отцовский верстак, — сказал он. — Ты не могла спросить?
— Спросить я могла. Только ты сюда два года не заходил дальше кухни. Ящики вон стоят в сарае, я их не трогала.
— Мам, но это же память.
— Память — это фотографии и документы. А верстак — это железо. Сосед на нем полку сделал, внучке стол. Все лучше, чем ржавчина.
За забором кашлянул Сергей Иванович. Вера увидела его через щель между досками. Он стоял у своих ворот с лопатой и смотрел в сторону. Ему было неловко. Но отдавать верстак он не собирался, это было видно по тому, как он держал лопату, будто она была частью его двора.
Антон выругался вполголоса и пошел в дом. Вера осталась на улице. Она не знала, что сказать. Отец умер осенью позапрошлого года. Тогда они с братом решили, что мать не должна оставаться одна. Первый год приезжали осенью и весной, что-то чинили, что-то привозили. Потом стали реже. Сначала раз в месяц, потом раз в сезон. Мать не жаловалась. Она вообще никогда не жаловалась. Вера считала это ее характером, а теперь вдруг поняла, что не знает, чем мать живет в остальное время.
На кухне было прохладно, но чисто. Вера включила свет и увидела на полке возле холодильника плотную папку. Она вытащила ее и раскрыла. Внутри лежала смета на ремонт кровли, договор с мастером и квитанция о задатке.
— Ты крышу уже заказала? — спросила Вера.
Антон стоял у окна, спиной к ней. Он медленно обернулся.
— Какую крышу?
— Мастер выбрал стропила, — сказала Галина Петровна, входя в кухню. — Пять листов профнастила, работа весной. Задаток я внесла в сентябре.
— Ты в сентябре внесла задаток? — Антон взял у сестры папку. Прочитал. Потом прочитал еще раз, будто надеялся найти ошибку. — Я месяц назад договорился с бригадой. Они мне скидку обещали. Я отпуск на май взял.
— Ты не сказал, что взял отпуск.
— Ты не спросила.
— Вот именно.
Вера впервые услышала в голосе матери не только спокойствие, но и усталость. Галина Петровна села на табурет и положила руки на стол. Кисти у нее были темные, с сухими пальцами. Одну она держала чуть иначе, с осторожностью.
— Я звонила тебе в марте, — сказала она Вере. — Когда руку сломала. Ты сказала: «Мам, давай потом, у нас школа, ремонт, мы в апреле приедем». В апреле не приехали. Я не в обиде. У вас своя жизнь. Но крыша течет не в обиду, а в воду. Я не могу ждать до мая, а потом еще до отпуска.
Вера вспомнила тот звонок. Мать говорила тихо, как всегда. Сказала, что упала на крыльце, что рука в гипсе, что все нормально. Вера в тот момент стояла в коридоре школы, ждала дочь с репетиции, и в голове крутилось расписание. Она тогда действительно ответила: «Мама, давай потом, мы в апреле приедем». И повесила трубку почти сразу. В апреле не приехали. У дочери была контрольная, у мужа — командировка, потом дачный сезон. В июле приехали на неделю. Мать ничего не напоминала.
Антон все еще держал смету.
— Значит, ты все решила сама, — сказал он. — И инструмент отдала, и крышу заказала. А на зиму ты одна останешься. Ты даже до магазина не дойдешь, если что. Ты в прошлом году давление меряла? Я тебе тонометр привозил, ты его даже не распаковала.
— Распаковала. И давление у меня нормальное.
— Мам, тебя тут вообще одной быть не должно! — Антон повысил голос. — Зимой поселок пустой, соседи уезжают, дорогу заметает. Я тебе говорил: переезжай в город. Мы бы тебе комнату освободили.
Вера увидела, как мать чуть сдвинула брови. Это было единственное движение, которое выдавало ее раздражение.
— Ты мне уже говорил, — ответила она. — В прошлом году. И в позапрошлом. Только комната у вас не освободилась. Она завалена коробками. И потом — где я там буду? На диване в проходной? Антон, мне семьдесят. Давление я себе сама меряю. Пока справляюсь.
— То есть ты хочешь, чтобы мы вообще не приезжали?
— Я хочу, чтобы вы приезжали, когда вас ждут. А не когда вам удобно порядок навести.
Наступила тишина. За окном ветер тащил по земле сухой лист. Вера смотрела на папку и думала о том, что они с братом никогда не спрашивали, сколько у матери денег. Они просто знали: пенсия, огород, иногда она подрабатывала шитьем. Задаток за крышу она внесла, как сказала сама, с продажи старого холодильника и части урожая. Вера не знала, что у матери есть урожай на продажу. И холодильник она, выходит, тоже продала. Давно.
— Мам, — сказала Вера тихо. — Ты почему мне не сказала, что продала холодильник?
— А что говорить? Ты бы начала переживать.
— Я и сейчас переживаю.
— Сейчас поздно. Холодильник уже в другом доме, крыша уже заказана. Мастер приедет в апреле. Я его знаю, он мне еще отцу помогал. Он не пропьет.
Антон бросил смету на стол.
— Ладно. Тогда я не понимаю, зачем мы приехали.
— Закрывать дачу, — сказала Галина Петровна. — Вода слита, но банки в подвале стоят. Я вас не успела вынести. Вот, пожалуйста, заберите.
Она встала и вышла из кухни. Антон смотрел ей вслед, потом взял смету и снова начал читать, будто искал зацепку. Вера вышла на веранду.
Там вдоль стены стояли коробки, которые она привезла. Пустые, аккуратно сложенные. В углу лежал большой пакет из плотной пленки. Вера заглянула в него и сначала не поняла. В пакете были ее школьные тетради, перетянутые шпагатом, и несколько старых книг. У стены стояли две разобранные детские кровати, прислоненные одна к другой. На каждой что-то лежало. На первой — ее старый свитер, синий, с вытянутыми рукавами. На второй — Антонова бейсболка с выцветшей надписью. Вера помнила эту кепку. Брат носил ее все лето, пока не переехал в город.
Она запустила руку в пакет и нащупала на дне открытку. Прошлогоднюю, новогоднюю. На ней был нарисован дом с заснеженной крышей, а внутри — подписи: «Мама, с Новым годом! Мы тебя любим. Вера, Антон, Дима, Настя». Они подписали ее в городе, за столом, в последний день декабря. Но так и не отправили. Вера отчетливо вспомнила, как открытка лежала на тумбе в прихожей, потом переехала в сумку, потом потерялась среди документов. Мать, выходит, нашла ее. Или ей кто-то передал. Вера не помнила, чтобы сама привозила ее сюда. Может, брат. Она сунула открытку в карман куртки — не хотела оставлять ее в пакете.
Вера вышла на улицу. Галина Петровна закрывала бочку крышкой. Вера подошла и спросила:
— Мам, а почему ты кровати не выбросила?
Мать выпрямилась.
— Выбросить успею. Пока пусть стоят. Там же по вещи на каждой. Я не все подряд оставила. По одной. Ты не думай, я не из сентиментальности. Просто чтобы не забыть, чьи они.
— Мы бы тебе помогли разобрать.
— Я разобрала. Сама.
Вера хотела сказать что-то еще, но не нашла слов. В кармане у нее лежал старый ключ от калитки. Она достала его и повертела в руках. Ключ был теплый, стертый, с облупившимся лаком. Он больше не подходил. Вера сжала его в кулаке.
Из дома вышел Антон.
— Я в машину, — сказал он. — Заберем банки, и поехали. Тут больше нечего делать.
Вера не двинулась.
— Антон, подожди.
Он обернулся. У него было лицо человека, который готов спорить до конца. Вера знала этот взгляд с детства: он появлялся, когда брат считал, что его обошли.
— Мы не будем отменять договор, — сказала она.
— Что?
— Задаток не вернут. Ты сам читал. Там написано: при отказе заказчика задаток не возвращается. Мастер уже купил материал.
— Ты на ее стороне?
— Я не на стороне. Я просто вижу, что она все решила. Не потому что нас не любит. А потому что мы не приехали.
Антон бросил взгляд на мать. Та стояла у бочки и не вмешивалась.
— То есть весной я отпуск отменяю?
— Весной приедет мастер. Ты можешь приехать вместе с ним. Если хочешь.
— А если не хочу?
Вера почувствовала, как холод пробирается под куртку. Она устала. Ей хотелось домой, к своим делам, но в то же время она понимала, что этот разговор нельзя оставить на потом.
— Если не хочешь, — сказала она, — то не приезжай. Но тогда не говори, что ты здесь хозяин.
Антон долго смотрел на нее. Потом усмехнулся, но без веселья.
— Ну да. Ты у нас теперь главная.
— Я не главная. Я просто не хочу ссориться с матерью из-за крыши.
— Тогда весной приезжай сама.
— Хорошо.
Слово упало неожиданно легко. Антон дернул плечом, пошел к машине и достал мешок для банок. Галина Петровна сходила в подвал и вынесла три банки с вареньем, банку с огурцами и мешок сушеных яблок. Все это она поставила на стол на веранде.
— Варенье в этом году жидковатое, — сказала она. — Но яблоки хорошие.
Антон молча складывал банки в мешок. Вера помогала. Когда все было уложено, мать вышла за ними к калитке. Сзади кто-то задел забор — вернулся сосед Сергей Иванович. Он нес две доски. Увидев их, кивнул и прошел мимо, к своему сараю.
— Мам, — сказала Вера, — а код?
— Пришлю сообщением. — Галина Петровна достала телефон, но не стала набирать при них. — Вы теперь пишите, когда приедете. А то у меня все по расписанию.
— Хорошо, — сказала Вера.
Она села в машину первой. Антон завел двигатель и молчал всю дорогу до поворота. Вера держала в руке старый ключ. На нем была знакомая царапина, которую она сама когда-то оставила, пытаясь открыть калитку замерзшими руками. Теперь замок не тот. Ключ был просто куском металла.
Она положила его в карман, рядом с телефоном. Сообщение с кодом пришло на следующее утро, в половине девятого, когда она уже стояла на кухне в городе. Вера прочитала четыре цифры, потом набрала матери.
— Мам, ты как?
— Нормально. Ты доехала?
— Доехала.
— Вот и хорошо.
В трубке было слышно, как на той стороне ветер трогает пленку на окне. Галина Петровна сказала, что пойдет закрывать розы, хотя Вера точно знала, что розы уже укрыты. Вере показалось, что мать просто искала повод закончить разговор. Она не стала спорить, только попросила:
— Ты напиши, когда надумаешь что-то менять. Ладно?
— Напишу, — пообещала мать. — А ты пиши, когда приедешь. Я теперь не всегда дома.
Вера положила трубку. На кухне было тихо. Она достала из кармана куртки открытку, привезенную с дачи, и повесила ее на холодильник. Перечитала подписи. Потом достала ручку и приписала внизу: «Мама, весной приедем. Числа мы с тобой согласуем».
Она отступила на шаг. За окном шел первый снег. Вера смотрела, как он ложится на подоконник, и думала о том, что впервые за много лет не знает, что их ждет на даче в мае. И это было не страшно. Просто по-другому.