В трубке шли длинные гудки. Анна сбросила и набрала снова.
Она звонила матери каждый вечер, около семи, по дороге с работы. Мать брала после второго гудка — из кухни, из ванной, с балкона, где телефон лежал на подоконнике рядом с рассадой. Так было заведено с тех пор, как отца не стало.
Сегодня трубку никто не брал.
Анна выпила воды, постояла у окна, набрала в третий раз. Гудки шли ровные, длинные, чужие. Она посчитала до десяти, потом до двадцати и остановилась. Часы на плите показывали без десяти восемь.
В голове сразу потянулись картинки, от которых она морщилась и гнала их прочь. Мать одна, на пятом этаже, лифт не работает с апреля. Мать упала. Мать в больнице. Мать лежит и не может дотянуться до телефона.
Анна оборвала себя на середине этой мысли. Мать не отвечает, значит, забыла трубку в комнате. Значит, у соседки. Значит, смотрит сериал и не слышит. Всякое бывало. Просто раньше это всякое кончалось через минуту, максимум через две.
Она натянула куртку. Потом открыла верхний ящик у зеркала, где лежали батарейки, старые чеки, катушка ниток и связка ключей. Ключ матери — длинный, с зелёной изолентой на головке — нашёлся сразу. Мать дала его два года назад, после похорон: «На всякий случай. Ты ближе всех». Случай был один и настоящий, и с тех пор ключ так и лежал в ящике невостребованным.
Анна сунула его в карман.
На автобусе было сорок минут, на такси — двадцать. Она вызвала машину и всю дорогу держала телефон в руке, поглядывая на экран. Экран оставался тёмным.
За окном тянулись знакомые дома, потом магазин, потом поворот на Южную. Анна смотрела на них и вдруг вспомнила прошлую среду.
Она пришла с работы в начале восьмого, усталая, с тяжёлыми сумками, открыла дверь и остановилась на пороге. В комнате было не так. Комод, который она восемь лет двигала к стене, стоял у окна. Шторы висели другие — те самые, отложенные в пакет «когда-нибудь». На балконе, где громоздились коробки и старые газеты, было пусто и вымыто до половиц.
Мать сидела на кухне и чистила картошку.
— Ты чего не позвонила? — спросила тогда Анна, поставив сумки на пол.
— А чего звонить, я же не в гости. Я помочь пришла. У тебя тут заросло всё.
Анна тогда долго молчала. Потом села напротив и сказала как могла спокойно:
— Мама. Я тебя очень прошу. Не приходи, когда меня нет. И вообще — звони. Хотя бы за пять минут. Я не знаю, что ты дома, я не знаю, что ты у меня. Я прихожу и не узнаю свою комнату.
Мать отложила нож.
— То есть мне теперь к тебе нельзя?
— Можно. По звонку.
— По звонку, — повторила мать. — Хорошо. Буду звонить.
Она сказала это легко, почти сразу, и Анна тогда решила, что всё уладилось. Она даже поцеловала мать в щёку, налила чай, и вечер прошёл мирно. Только комод так и остался у окна.
Такси остановилось у подъезда. Анна расплатилась, вошла в тёмный холл, поднялась пешком. На пятом этаже долго искала в кармане ключ, потом всё-таки нашла, вставила, повернула.
Замок подался мягко, как всегда.
В прихожей горел свет. Мамины тапки стояли на месте, пальто висело на крючке, зонт торчал из подставки. Анна переступила порог, закрыла за собой дверь и прислушалась. Тихо. Только из ванной доносился шум воды.
— Мама? — позвала она.
Вода шумела ровно, ни на секунду не прерываясь. Анна прошла в комнату, заглянула на кухню. На плите стояла кастрюля, на столе — чашка с недопитым чаем, рядом очки. Телефон лежал на подоконнике, экран светился: пропущенные от Анны, четыре штуки.
Дверь ванной открылась. Галина Петровна вышла в халате, с мокрыми руками, и остановилась, увидев дочь.
Они смотрели друг на друга секунды три.
— Аня? — сказала мать. — Ты чего тут?
— Я звонила. Четыре раза.
— Я в ванной была, — мать кивнула на дверь. — Стирала. Телефон в комнате.
— Я поняла.
— Ключом открыла.
— Открыла, — сказала Анна. — Я волновалась. Двадцать минут не могла дозвониться.
Мать вытерла руки о полотенце, повесила его на крючок — аккуратно, как делала всегда. Потом прошла на кухню, включила чайник.
— Садись, — сказала она. — Чай будешь?
— Не хочу.
— А я поставлю.
Чайник загудел. Галина Петровна села напротив и положила руки на стол.
— Значит, ты волновалась, — сказала она.
— Волновалась, — подтвердила Анна.
— Двадцать минут.
— Двадцать минут.
Мать кивнула.
— А я в прошлую среду пришла к тебе. Тебя дома не было. Я тоже волновалась. Я звоню, звоню — ты не берёшь.
— Я на работе была. Телефон в сумке.
— Вот и я, значит, волновалась, — сказала мать. — И ключ у меня был. Я открыла. И ничего.
Анна почувствовала, как внутри что-то натянулось.
— Мама, это другое.
— Почему?
— Потому что ты приходишь хозяйничать. Ты передвигаешь мебель, выбрасываешь мои вещи, вешаешь свои шторы. Ты не просто заходишь.
— Я помогаю.
— Я тебя не просила.
— Ты моя дочь.
— И ты моя мать, — сказала Анна. — Но неделю назад мы договорились. Ты сказала: буду звонить. Я поверила. А сегодня я сама взяла и открыла твою дверь, потому что мне стало страшно.
Галина Петровна молчала. Чайник щёлкнул и выключился.
— И что, — сказала она наконец, — мне теперь тебе звонить, а тебе можно без звонка?
— Я же не просто так.
— А я просто так, по-твоему? Я через весь город ехала. Я тебе борщ привезла. Я тебе балкон разобрала — ты его год сама не могла разобрать.
— Мама.
— Что «мама». Ты мне сказала: звони. Я согласилась. Я, может, обиделась, но согласилась. Я неделю к тебе не ездила. Ничего не сказала, сидела тут одна. А ты пришла сегодня и открыла дверь ключом, который я тебе на похороны отца дала.
Анна хотела ответить и не нашла слов. Ключ лежал у неё в кармане и почему-то мешал.
— На всякий случай, — тихо сказала мать. — На случай, если я упаду, если меня не будет долго, если что-то случится. А ты им открыла, потому что я в ванной стирала.
— Я не знала, что ты в ванной.
— Я тоже не знала, что ты на работе. Я пришла — тебя нет. Я испугалась.
— Ты не испугалась. Ты просто решила, что знаешь, как у меня должно быть.
Мать долго смотрела на неё. Потом встала, ушла в прихожую и вернулась с ключницей. Анна узнала её: та самая деревянная дощечка с крючками, которую отец прибил к стене, когда они ещё жили в старом доме.
Галина Петровна сняла с кольца ключ — короткий, плоский, с синей головкой. Тот самый, которым в прошлую среду открыла Анину квартиру.
— Пусть полежит у тебя, — сказала она и положила ключ на стол перед дочерью.
— Мама, зачем.
— Затем. Ты не хочешь, чтобы я входила. Я не буду. И ты не будешь.
— Я твоя дочь.
— А я твоя мать. Ключ всё равно лишний.
Анна смотрела на стол. Короткий ключ с синей головкой лежал рядом с её чашкой, спокойно, будто всегда тут лежал.
— Ты меня наказываешь? — спросила она.
— Я тебя не наказываю. Я тебя услышала.
— Я не хотела, чтобы ты отдавала ключ.
— А я не хотела, чтобы ты входила без звонка. Мы обе получили, чего не хотели. Значит, по-честному.
Анна сжала в кармане свой ключ, тот, с зелёной изолентой. Достала, посмотрела на него и положила рядом с маминым. Два ключа. Один короткий, один длинный.
— Вот, — сказала мать. — Теперь одинаково.
— Я так не хотела, — повторила Анна.
— Я тоже так не хотела, — ответила мать. — А ты сказала — так надо.
В кухне стало очень тихо. Только чайник остывал на плите, тихо пощёлкивая.
Анна встала, взяла куртку.
— Поеду.
— Поезжай.
Мать не предложила остаться на чай. Не пошла провожать до двери. Осталась сидеть на кухне, положив руки на стол, и смотрела не на дочь, а куда-то в сторону окна.
Анна обулась, открыла дверь, вышла на площадку. Дверь за ней закрылась сама.
Она сделала два шага и остановилась. За спиной щёлкнул замок. Один оборот. Потом, после короткой паузы, второй.
Анна стояла на лестничной площадке и слушала. Раньше мать запиралась на один.
Внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то прошёл мимо с собакой. Анна вынула телефон и посмотрела на экран. Пропущенных не было. Теперь, чтобы узнать, как у матери дела, придётся сначала позвонить. И чтобы матери узнать, как дела у неё, — тоже.
Она спустилась на этаж ниже, потом села на подоконник между лестничными пролётами и просидела так минут десять.
Дома, уже поздно, она открыла верхний ящик у зеркала и посмотрела на пустое место, где два года лежал ключ с зелёной изолентой. Место было небольшое, но заметное. Анна закрыла ящик.
Наутро ей позвонили. Мать. После второго гудка.
— Аня. Здравствуй.
— Здравствуй, мама.
— Я звоню.
— Слышу.
Пауза была короткая, но вполне взрослая.
— Приедешь в субботу? — спросила мать. — Пирог испеку. С капустой, как ты любишь.
— В субботу приеду, — сказала Анна. — Часа в три. Позвоню, когда выйду.
— Хорошо, — ответила мать. — Звони.
В трубке что-то звякнуло — ложечка о край чашки. Мать размешивала сахар и не спешила прощаться.