— А, домработница из двести четырнадцатой? — Клавдия Ивановна подняла голову от журнала и посмотрела на сумки в руках Нины Петровны. — Ключи не потеряли?
Нина Петровна остановилась посреди холла. В правой руке у неё была сумка с продуктами, в левой — пакет с кормом для Тимофея, тяжёлый, с банками, а на плече висела холщовая сумка с её собственными вещами: две блузки, ночная рубашка, таблетки от давления. Она переложила корм из руки в руку и только потом поняла, что обращаются к ней.
— Я не домработница, — сказала она. — Я мама Ольги.
Клавдия Ивановна перевернула страницу. Палец с коротко остриженным ногтем прошёлся по строчке.
— У меня записано. «Двести четырнадцать, на время отсутствия — домработница Нина Петровна. Кормит кота, принимает доставку, поливает цветы». Вы Нина Петровна?
— Я.
— Значит, всё верно.
Она сказала это без нажима, как человек, привыкший доверять бумаге больше, чем разговорам. У почтовых ящиков стояла Маргарита Львовна из тридцать шестой с пачкой квитанций и не спешила уходить. В холле пахло мокрым бетоном. У лифта стояла тележка с чистящими средствами, и женщина в синем халате махнула Нине Петровне — не заходите, пусть высохнет. Пол в кабине блестел лужей, и Нина Петровна пошла по лестнице, хотя кнопку уже нажала.
— Можно посмотреть? — спросила она.
Клавдия Ивановна развернула журнал. Строка была написана рукой Ольги — круглый почерк, синяя ручка, которую она вечно теряла. «Домработница» стояло первым словом. Дальше имя. Слова «мама» не было вовсе.
— Это дочь писала, — сказала Нина Петровна.
— Ну да. Она мне и объясняла. Говорит, будет женщина приходить, кормить кота. Чужих не пускать. — Клавдия Ивановна закрыла журнал. — А вы, значит, и есть та женщина.
Маргарита Львовна ушла к лифту. Сумки оттягивали руки. На площадке третьего этажа Нина Петровна остановилась, поставила корм на ступеньку и перевела дыхание.
«Домработница». Она произнесла это про себя, и слово не поместилось в голове. Домработница — это чужая женщина, которую нанимают за деньги. У неё есть график, обязанности, может быть, даже трудовая книжка. У Нины Петровны не было ничего, кроме ключей от квартиры дочери, списка на холодильнике и ночной рубашки в холщовой сумке.
Ключ повернулся легко. Тимофей уже сидел у двери, серый, с белой манишкой, и смотрел снизу вверх с выражением вежливого упрёка. Он не мяукал, только переступал лапами по коврику.
— Сейчас, — сказала Нина Петровна. — Сейчас, мой хороший.
Она разулась, отнесла сумку с вещами в комнату и только потом прошла на кухню. На столе стояла записка, прижатая магнитом в виде сырной головки. Ольга писала крупно, чтобы мать увидела без очков: «Кот — утром и вечером, по полбанки. Цветы — через день, на подоконнике не заливай. Доставку принимать по звонку. Всё, целую, я на связи».
Нина Петровна прочитала записку дважды. Потом открыла банку с кормом, выложила половину в миску, добавила воды в поилку. Тимофей сел рядом и стал есть, поглядывая на неё.
В раковине стояли две чашки. Одна с засохшим чаем, другая — с тёмным кофейным кругом на дне. Ольга уехала ранним утром, торопилась. Нина Петровна открыла кран, подождала, пока пойдёт горячая вода, и вымыла обе. Потом протёрла столешницу. Потом заметила крошки под тостером и смела их в ладонь.
Она делала это не потому, что её просили. Просто руки сами находили, что поправить.
Когда Ольга училась в школе, Нина Петровна так же собирала ей завтраки. Бутерброд с сыром, обязательно без масла, чай в термокружку, салфетка в карман. Потом Ольга выросла, уехала, и квартира на другом конце города стала местом, куда мать приходила в гости. Сначала с сумками, потом с пакетами, потом просто так. Ольга говорила: «Мам, не надо», но как-то неубедительно, и Нина Петровна продолжала носить.
В холодильнике было пусто. Молоко закончилось, хлеб засох, творог стоял с просроченной датой. Нина Петровна вздохнула, составила список и сходила в магазин — не в первый раз за этот день.
Вечером она позвонила дочери.
— Мам, привет. Ты у меня?
— У тебя. Покормила Тимофея. Всё в порядке.
— Ага, хорошо. Слушай, я на встречу бегу, давай позже?
— Оля, подожди. Меня твоя консьержка при соседке назвала домработницей.
В трубке шумели голоса, кто-то говорил: «Ольга, мы начинаем».
— В смысле? — Дочь сказала это быстро, уже не слушая.
— В прямом. Посмотрела в журнал. Там твоей рукой написано: домработница.
— Ну я написала, чтобы она не пускала никого. Какая разница, как записано?
— Разница есть. Она меня так назвала, а Маргарита Львовна стояла рядом и слышала.
На другом конце помолчали. Нина Петровна услышала, как дочь кому-то коротко бросила: «Сейчас», и снова приложила трубку к уху.
— Мам, я не думала, что это обидно. Это же просто для порядка. Ты же сама предлагала помочь.
— Предлагала. Но не предлагала называть меня домработницей.
— Хорошо, я поняла. Исправлю. Всё, я правда не могу сейчас.
Короткие гудки. Нина Петровна посмотрела на телефон. «Исправлю» прозвучало как «отстань».
Утром следующего дня она спустилась в холл за доставкой. У стойки стоял курьер с большой коробкой в руках и планшетом.
— Двести четырнадцатая, — сказал он. — Получите, пожалуйста.
Клавдия Ивановна кивнула в сторону Нины Петровны.
— Вот, Нина Петровна, ваша доставка. Распишитесь, вы же у Ольги работаете.
Нина Петровна поставила сумку на пол.
— Я не работаю у Ольги. Я её мама.
Клавдия Ивановна посмотрела в журнал, потом на неё. В глазах у неё не было ни насмешки, ни злости — только привычная служебная уверенность, что всё уже решено и записано.
— Но здесь так указано, — сказала она. — Я не сама придумала.
Курьер переступил с ноги на ногу.
— Мне подпись нужна. Или хозяйку вызывайте.
Нина Петровна достала телефон. Ольга ответила не сразу, голос был сонный.
— Мам, что случилось?
— У меня курьер. Просит расписаться за доставку. Твоя консьержка говорит, что я у тебя работаю. Скажи ей сама, пожалуйста.
— Господи, мам, ну распишись. Это же ерунда.
— Это не ерунда. И я не буду расписываться как твоя работница. Скажи Клавдии Ивановне, кто я.
Ольга шумно выдохнула. Нина Петровна услышала, как она отодвигает стул.
— Дай ей трубку.
Нина Петровна протянула телефон Клавдии Ивановне. Та взяла его осторожно, как чужую вещь.
— Да, Олечка. Слушаю. — Она выпрямилась. — Да. Да, я поняла. Хорошо. Сейчас исправлю.
Она вернула телефон и открыла журнал. Взяла ручку, зачеркнула строку и что-то написала сверху. Нине Петровне не показала.
— Извините, — сказала она без особого тепла, но и без прежней уверенности. — Дочь сказала, что вы её мама. А то, что она написала... я же не знала.
Курьер всё ещё стоял с планшетом. Нина Петровна взяла у него ручку и расписалась. Потом кивнула на коробку:
— Поднимете? Седьмой этаж, лифт свободен.
Коробку он занёс в квартиру и поставил в прихожей, у зеркала. Нина Петровна не стала её открывать. Не её посылка, не ей и разбирать.
Днём Ольга позвонила сама, уже спокойнее.
— Мам, у меня рейс перенесли. Вылету не в пятницу, а в воскресенье. Ты можешь остаться до воскресенья? Ну то есть ты и так собиралась до субботы.
Нина Петровна стояла на кухне и смотрела, как Тимофей пьёт воду из поилки.
— Могу. Но в субботу я иду в театр с Валей. Поэтому доставку перенеси на утро. И корм я куплю сама, не надо заказывать.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Я поняла.
В воскресенье она приехала из аэропорта с чемоданом, усталая, в плаще, и вошла в холл, где у стойки сидела Клавдия Ивановна, а Маргарита Львовна перебирала почту.
— Клавдия Ивановна, — сказала Ольга громко, — это моя мама. Нина Петровна. Запишите, пожалуйста, в журнале: мама. Она мне помогает. Она не работница.
В холле стало слышно, как гудит холодильник за стойкой.
— А я думала, вы у неё по хозяйству, — сказала Маргарита Львовна. — Клавдия Ивановна сказала, что вы приходите убирать.
— Я прихожу коту корм дать, — ответила Нина Петровна. — И цветы полить.
— Ну да, — сказала Маргарита Львовна. — Это же совсем другое.
Она ушла к лифту, а Ольга осталась стоять у стойки и смотреть на мать. Впервые за весь вечер у неё было растерянное лицо.
— Пойдём, — сказала Нина Петровна. — Ты с дороги.
В квартире пахло котом и немного сушёной рыбой. Тимофей вышел в коридор и потёрся о ноги Ольги. Та присела, почесала его за ухом, потом выпрямилась и прошла на кухню. На столе лежала записка, которую она оставила перед отъездом.
— Ты чашки помыла, — сказала Ольга. — И пол.
— Помыла.
— Я не просила.
— Не просила. Я сама.
Нина Петровна села на табуретку у окна. За окном зажглись фонари, во дворе кто-то выгуливал собаку.
— Оля, я тебе продукты привезла. В холодильнике было пусто. Ты этого не просила.
— Я же не просила.
— Вот именно. Я делаю больше, чем ты просишь, а потом обижаюсь, что ты этого не замечаешь. Так нельзя.
Ольга села напротив. Чемодан остался в прихожей, она его даже не распаковала.
— Мам, я не хотела тебя обидеть. Я написала «домработница», чтобы не объяснять. Если бы я написала «мама», Клавдия Ивановна начала бы спрашивать: а куда вы, а надолго, а почему мама, а не вы, а что с квартирой. Я не хотела, чтобы она обсуждала это с половиной подъезда. Домработница — это женщина, которая приходит. К ней нет вопросов.
Нина Петровна посмотрела на свои руки.
— А ко мне, значит, тоже нет вопросов. Я неделю здесь живу. Не прихожу, а живу. У меня твои ключи, твой кот, твои цветы и мои таблетки на полке в ванной. А в журнале я — женщина, которая приходит.
Ольга молчала.
— И знаешь, что самое обидное? Ты написала это слово не со зла. Ты написала его, потому что так короче.
— Я не думала, что из-за одной строки будет столько.
— Из-за строки ничего бы не было. Если бы ты при встрече сказала: мам, спасибо, что сидишь тут неделю. Мне бы хватило.
Ольга подняла глаза.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Правда.
— Ладно, — сказала Нина Петровна. — На этом и договоримся. Кот, цветы, доставка — это я делаю. Остальное — когда попросишь. Голосом, а не списком. И если я не могу, я скажу.
— А если я забуду попросить?
— Тогда я напомню. Один раз.
Дочь усмехнулась, но как-то криво, без веселья, и открыла холодильник. Там стояли молоко, творог и хлеб, аккуратно расставленные матерью.
Утром Нина Петровна собрала холщовую сумку. Ольга варила кофе и делала это неловко, как человек, который давно не завтракал дома.
— Рубашки я тебе не гладила, — сказала Нина Петровна. — Они в шкафу, я не трогала.
— Ладно. Сама.
— Вот и хорошо.
Внизу Клавдия Ивановна подняла на неё глаза и сама подвинула журнал, развернув так, чтобы было видно. Аккуратным почерком там стояло: «Нина Петровна — мама Ольги». И только ниже, мельче: «Кот, цветы, доставка».
Через два дня Ольга позвонила.
— Мам, меня в пятницу опять отправляют. Ты не можешь с Тимофеем посидеть? До воскресенья.
Нина Петровна стояла у себя на кухне, у своего окна, и смотрела на подоконник, где пыль лежала ровным серым слоем.
— В пятницу вечером и в воскресенье утром могу. В субботу у меня театр с Валей, я не отменю.
— Хорошо, — сказала Ольга. И добавила, помолчав: — Спасибо, мам.
— Не за что, — сказала Нина Петровна. — Я же мама.
Она положила трубку, налила чай в свою чашку с синей каёмкой и села у окна. Пыль на подоконнике никуда не делась. Нина Петровна посмотрела на неё ещё раз и не встала.