Пакеты были тяжелые, и Ольга поставила их на пол, чтобы достать ключ. За дверью матери кто-то разговаривал. Не телевизор: голос был живой, спокойный, с той домашней неторопливостью, какая бывает у людей, которым здесь не впервые.
— Тамара Ивановна, вы опять не позавтракали, — сказал этот голос. — Я же видела, каша стоит нетронутая.
Ольга повернула ключ и вошла.
В прихожей пахло не пустой квартирой, к чему она готовилась, а вареной картошкой и каплями от насморка. На табуретке у зеркала лежала чужая сумка, коричневая, с потертыми ручками. Из кухни вышла женщина в вязаном жилете, немолодая, с короткой стрижкой и очками на шнурке.
— Оля? — сказала она так, будто удивилась, хотя чему тут было удивляться. — А мы ждали тебя к вечеру.
«Мы».
— Здравствуйте, — ответила Ольга. — А вы...
— Ирина Петровна, из шестьдесят третьей. — Женщина вытерла руки о полотенце. — Мы с вашей мамой давно знакомы. Она мне звонит, если что.
Ольга прошла на кухню. Мать сидела за столом в халате, повязанном поверх ночной рубашки, и вид у нее был не больной, а скорее недовольный, будто ее застали за чем-то запрещенным.
— Приехала, — сказала она. — Ну, садись. Есть будешь?
На столе стоял органайзер с таблетками. Недельный, с ячейками по дням, и в каждой уже лежало свое: белые кружки, розовые половинки, капсулы. Рядом — тетрадь в клетчатой обложке, на которой шариковой ручкой было выведено «врачи». Очки матери лежали поверх тетради, а не в футляре, и это почему-то царапнуло Ольгу сильнее всего. Мать всю жизнь требовала, чтобы очки были на месте.
— Я на неделю, — сказала Ольга, хотя собиралась сказать другое. — Отпросилась. Будем разбираться.
— С чем разбираться? — Мать подняла брови.
— С лекарствами, с врачами. Ты могла мне позвонить.
— Я звонила. Ты сказала, что у тебя отчет.
Ольга действительно сказала это. В тот день, когда мать попала в больницу, она сказала: «Мам, я перезвоню, у меня отчет», и перезвонила через четыре часа, и мать уже не брала трубку, потому что спала после капельницы.
Ирина Петровна тем временем взяла со стола связку ключей — и Ольга увидела ее раньше, чем успела поздороваться как следует. Обычная связка на кольце, с брелком в виде рыбки. Среди ключей был один, который Ольга узнала бы из тысячи: плоский, с чуть стертой насечкой, от маминой двери. Второй такой был у самой Ольги, в сумке.
— Это ваши? — спросила она, хотя знала ответ.
— Мои. — Ирина Петровна положила связку на край стола, к сумке. — Тамара Ивановна сама дала, когда из больницы вернулась. Мне заходить надо, вы же понимаете.
— Понимаю, — сказала Ольга. — Просто странно, что мне об этом не сказали.
Мать поставила чашку на блюдце с усилием, будто искала, куда поставить.
— А что говорить? — спросила она. — Что соседка ключ имеет? Так она мне давление мерила, когда тебе некогда было.
— Мне некогда не было.
— Ну вот теперь есть.
Ирина Петровна взяла тетрадь и открыла ее на закладке.
— Вот здесь расписание. Утром — эти две, после еды. В обед одна. Если ей станет нехорошо, не ждать, а звонить врачу. Телефон я вписала на первой странице. Елена Викторовна, участковая, принимает по четным. Это не наш, это платный, по субботам. Она в больнице ее вела, поэтому знает.
Ольга смотрела на ровные строчки. Половина записей была сделана почерком Ирины Петровны — крупным, аккуратным. Другая половина — рукой матери, мелкой и косой, как всегда. Между ними, внизу страницы, кто-то приписал: «если нехорошо — звонить, не ждать до утра». И еще: «когда кружится голова, сразу сесть». И совсем мелко, боком: «в четверг Зина звонила, не перезвонила, не надо».
Ольга закрыла тетрадь.
— Хорошо, — сказала она. — Спасибо вам. Дальше я сама.
В кухне стало тихо. Ирина Петровна посмотрела на мать, потом на Ольгу, и в ее взгляде не было ни обиды, ни вызова — только усталая взрослая необходимость что-то решить прямо сейчас.
— Я не против, — сказала она. — Только ключ я пока не отдам.
— Почему?
— Потому что он не для меня. Он для Тамары Ивановны. — Ирина Петровна надела сумку на плечо. — Я через дверь слышу, когда она ночью встает. У нас стены тонкие. Если она упадет, за дверью буду я, а не ты за триста километров.
Ольга хотела сказать, что триста километров ни при чем. Хотела сказать, что она дочь, а не гость. Хотела сказать про отчет, про свою жизнь, про то, что она тоже не железная. Но в горле стояло не это, а фраза из тетради: «когда кружится голова, сразу сесть». Ее мать, которая всегда учила ее быть сильной и не жаловаться, писала это сама себе. И записывала рядом, что не надо перезванивать Зине.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Ключ останется. Но я хочу знать расписание. И чтобы мне звонили, если что-то меняется.
Мать фыркнула:
— Вот, уже договорились. А то как на войне.
Ирина Петровна не ушла сразу. Она налила воды, поставила перед матерью, проверила, принята ли утренняя таблетка, и только потом вышла, тихо прикрыв дверь. Ольга услышала, как в замке повернулся ключ. Не чужой, не хищный — просто тихо, как поворачивают ключ люди, которые вернутся.
Она осталась сидеть напротив матери.
— Ты могла сказать, — тихо проговорила она. — Что Ирина тебе помогает. Что ты дала ей ключ. Я бы не злилась.
— Ты бы приехала.
— Я и приехала.
— Ты бы приехала и начала командовать. — Мать смотрела в чашку. — Ты знаешь, как это было, когда твой отец болел? Я тогда все сама. Все сама. А потом осталась одна, и никто не приходил.
— Мама.
— Не надо, Оля. Я не жалуюсь. Я просто говорю: Ирина не вместо тебя. Она вообще не вместо. Она — рядом.
Ольга пошла в свою бывшую комнату, где на диване лежало сложенное покрывало, а на полке стояли ее школьные книги, которые никто не выбросил. Она села и достала телефон, чтобы написать начальнице: две недели отпуска, потом неделю удаленно, часть дней за свой счет. Потом стерла. Потом написала снова, уже без «может быть».
Вечером они ели картошку с капустой. Мать ела медленно, отставляла вилку, прислушивалась к себе. Ольга смотрела, как она жует, и понимала, что никогда не видела этого — как мать стареет за едой. При ней мать всегда ела бодро, потому что дочь приехала, а значит, надо держаться.
— В пятницу к врачу, — сказала Ольга. — Съездим вместе.
— Ирина уже записала на пятницу.
— Значит, в пятницу. А завтра я сама позвоню участковой, скажу про голову.
Мать подняла на нее глаза. В них не было благодарности, к которой Ольга готовилась всю дорогу, и не было раздражения. Было что-то осторожное, будто она боялась поверить.
— Ну позвони, — сказала она. — Только не спорь с ней. Она этого не любит.
— С кем?
— С врачом.
Ночью Ольга проснулась оттого, что в коридоре горел свет. Она вышла и увидела мать, сидящую на полу у стены. Рядом на линолеуме стояла чашка с водой.
— Голова, — сказала мать виновато. — Сейчас пройдет. Уже было так.
Ольга принесла тетрадь, нашла на первой странице номер, обведенный дважды, и позвонила. Трубку взяли после третьего гудка.
— Елена Викторовна? Простите, это дочь Тамары Ивановны, из больницы она недавно. У нее голова кружится, сидит на полу.
— Давление меряли? — голос на другом конце был сонный, но собранный.
— Сейчас померим.
— Посидите с ней, не давайте вставать резко. Если через полчаса не отпустит или давление низкое — звоните снова, не ждите утра. Утром покажетесь, я приму без записи.
Ольга вернулась в коридор. Пол был холодный. Она взяла мать за руку, и рука оказалась сухая, легкая, будто из нее давно ушла вся сила. Они сидели, пока стрелка тонометра не поползла к привычным цифрам. Свет уже не казался резким, просто горел.
— Ну вот, — сказала мать. — А ты боялась.
— Я не боялась. Я не знала, что делать.
— Теперь знаешь.
Ольга держала мать за руку и думала про эту ежедневность, которой она не знала. Не праздники, не звонки, не деньги на карту. А пол в коридоре в три часа ночи и чужой голос за стеной, который первым говорит: «Тамара Ивановна, вы опять не позавтракали».
Утром Ирина Петровна пришла снова. Она открыла дверь своим ключом и поставила на стол пакет с творогом и зеленью. Увидела Ольгу и кивнула:
— Ночью вставала?
— Вставала, — ответила Ольга. — В коридор выходила. Звонила Елене Викторовне, она велела утром показаться.
— Правильно. — Ирина Петровна достала из шкафчика маленькую чашку, налила чай. — Тогда я в пятницу на работе, а вы с ней поедете. Если что — наберите, я объясню, что спрашивать.
Ольга смотрела, как она ставит чашку ближе к краю стола, чтобы удобнее было взять. Как поправляет подушку под спиной. Как проверяет, стоит ли на зарядке телефон.
— Спасибо, — сказала Ольга.
— За что?
— За то, что вы рядом.
Ирина Петровна посмотрела на нее внимательно, без улыбки, и ответила:
— Я не рядом. Я на той стороне площадки. Просто стены тонкие.
Она ушла через полчаса, оставив после себя запах творога и вымытую чашку. Ольга села за стол и открыла тетрадь. На чистой странице она написала: «Пятница, 10:00 — врач. Вопросы: голова, можно ли гулять вечером». Потом подумала и дописала сверху: «Спасибо, Ирина Петровна».
Мать заглянула через плечо и ничего не сказала. Только подвинула Ольге варенье.
Через две недели Ирина Петровна уезжала к сестре. Сказала об этом за чаем, просто и буднично:
— На десять дней. У нее операция, хочу побыть рядом. — Она сняла с кольца плоский ключ с брелком-рыбкой и положила его перед Ольгой, поближе к ее чашке. — Расписание в тетради, там все есть. Ключ на эти дни у вас побудет. Вернусь — отдадите, если Тамара Ивановна скажет. Ее дверь, ей и решать.
Мать смотрела на Ольгу. Ольга смотрела на ключ.
— Хорошо, — сказала она. — Я останусь. Меня как раз отпустили еще на неделю, поработаю из дома.
Это было не обещание навсегда и не примирение со всем, что было раньше. Просто следующий день, в котором ей придется встать раньше матери, проверить таблетки и позвонить врачу.
Ирина Петровна ушла. Ольга повертела ключ на ладони, теплый от чужой руки, и повесила его на гвоздь у двери — туда, где мать обычно держала свою связку.