Валентина Петровна вернулась из поликлиники на час раньше, чем её ждали.
Кардиограмму отменили, очередь к терапевту рассосалась за двадцать минут, и она успела даже зайти в аптеку за каплями, которые кончались ещё с прошлой недели. Домой шла не спеша, через сквер, где убирали последний снег. Думала позвонить Ольге и сказать, что забирать её не надо.
Дверь открылась легко. Ключ повернулся с первого раза, замок не заело, как обычно. И только в прихожей Валентина Петровна почувствовала, что воздух в квартире не тот.
Она сняла пальто, повесила на крючок, поставила сумку на тумбочку. Потом прошла в комнату.
Дивана не было.
У стены остался светлый прямоугольник обоев, чуть выгнутый след от четырёх ножек и сложенная вчетверо тряпка. Пол под квадратом был темнее — тень, которую диван держал здесь двадцать с лишним лет и отпустил только сегодня.
Валентина Петровна прислонилась к косяку. В горле стало сухо, будто она проглотила пыль.
Она узнавала эту комнату. Торшер у окна, кресло с продавленным подлокотником, ковёр, который ей никогда не нравился, а Анатолий отказался выбрасывать. Всё было своё, кроме одного места.
За спиной щёлкнул замок. Кто-то открыл дверь своим ключом — уверенно, быстро, не позвонив.
— Мам? — Ольга вошла с двумя пакетами, поставила их в коридоре, сняла куртку. — Ты чего так рано? Я за тобой собиралась.
Говорила она обычным делом, будто ничего не произошло. Будто у стены всегда стояло пустое место.
— Диван, — сказала Валентина Петровна. Больше ничего не смогла.
Ольга выдохнула и прошла в комнату. На ней были тонкие перчатки, которые она не сняла, хотя дома было тепло.
— Вынесла. Его уже нет, — сказала она. — Мам, ну посмотри сама. Пружины вылезли, обивка порвалась. Я тебе три года говорила. Ты всё «потом, потом».
Валентина Петровна перевела взгляд на подоконник. Герань стояла на месте. Плед, который она связала зимой, когда Анатолий уже лежал, на кресле не лежал.
— Где плед?
— Какой плед?
— Косой. Серый с синим.
— С диваном, наверное. — Ольга пожала плечами. — Мам, я тебе новый купила. И диван новый. Хороший.
В дверь позвонили. Двое грузчиков внесли серый угловой диван, обёрнутый плёнкой, и поставили у стены. Ольга командовала: немного влево, ещё, вот так. Она сдвинула кресло, переставила торшер, убрала с подоконника герань, чтобы не мешала.
Валентина Петровна стояла в стороне и молчала, как привыкла молчать последние годы.
Новый диван был чистый, крепкий, аккуратный. Он был на десять сантиметров короче старого, но этого, кроме Валентины Петровны, никто бы не заметил.
Грузчики ушли. Ольга вымыла пол, собрала плёнку, вынесла мусор. Валентина Петровна накинула пальто, не застёгивая, и вышла следом.
Во дворе моросил дождь. У контейнеров стоял её диван — мокрый, с откинутыми подушками, а сверху второпях был брошен плед. Косые полосы, серые и синие.
На краю дивана сидели двое подростков со снеками и смеялись чему-то своему. Валентина Петровна остановилась на дорожке.
Плед она связала в феврале, за месяц до конца. Анатолий тогда сказал, что плед тёплый. Потом долго не говорил ничего. Она сидела рядом и держала его за руку, а он смотрел в потолок и молчал.
Подростки ушли, оставив на обивке пакет от чипсов. Она не подошла. Вернулась в подъезд.
Дома Ольга ходила по комнате с тряпкой.
— Мам, ну не надо так, — сказала она, не поворачиваясь. — Я тебе купила хороший диван. Тебе на нём будет нормально.
— Нормально, — повторила Валентина Петровна.
— Посиди на нём.
— Не сяду.
Ольга замерла.
— Ну началось.
— Мы его с отцом выбирали, — сказала Валентина Петровна. — В девяносто девятом. Месяц ездили по магазинам. Он хотел тёмно-зелёный, я — серый. Взяли тёмно-зелёный.
— Мам, это диван.
— Не просто.
— Он там умер, — сказала Ольга.
Слово упало в комнату и осталось лежать.
Валентина Петровна села на стул у окна, потому что ноги вдруг стали чужими.
— Ты почему не сказала, что выносишь? — спросила она. — Могла бы сказать.
— Сказала бы — ты бы не разрешила.
— Это мой дом.
Ольга бросила тряпку в ведро.
— Я туда больше зайти не могу, — сказала она. — Ты понимаешь или нет?
— Куда?
— Сюда. В эту комнату.
Ольга отвернулась к окну, плечи у неё поднялись. Валентина Петровна смотрела на её спину и не понимала.
— Я сюда четыре года не вхожу без причины, — сказала Ольга тише. — Я дверь открываю и вижу его. Вон там, где диван стоял. Он лежал, а рядом ты. Я утром от тебя уехала, вернулась в обед, а он уже...
Она замолчала.
— Я тебе воду носила, — сказала она совсем тихо. — В последний день. Стакан взяла и не смогла зайти. Дошла до порога и встала. Постояла и вылила в раковину.
Валентина Петровна прижала ладонь к колену.
— Ты мне не говорила.
— А ты спрашивала?
Они молчали долго. За окном капало с козырька.
— Ты хочешь, чтобы его не было? — спросила Валентина Петровна.
— Я хочу, чтобы мне не было больно сюда заходить, — сказала Ольга. — Хоть иногда.
Валентина Петровна встала и пошла в прихожую. Надела пальто, обулась. Ольга окликнула её, но она не ответила.
Во дворе дивана уже не было.
Кто-то забрал — то ли по объявлению, которое Ольга успела дать утром, то ли просто так, из-под дождя. На асфальте остался мокрый прямоугольник и отломанная ножка. Валентина Петровна подняла ножку, повертела в руках и положила обратно.
Она вернулась в квартиру. В прихожей висело Ольгино пальто, из комнаты слышно было, как она открывает и закрывает дверцу шкафа, будто ищет, чем заняться.
В письменном столе, в нижнем ящике, четыре года лежали документы Анатолия. Паспорт, квитанции, трудовая книжка, старые фотографии. Валентина Петровна не открывала этот ящик четыре года. Сейчас открыла.
Паспорт лежал сверху. Она подержала его в руках, не раскрывая, положила обратно и задвинула ящик. Потом вернулась в комнату.
Ольга стояла в коридоре, уже в куртке.
— Я поеду, — сказала она. — Позвоню завтра.
— Ключи, — сказала Валентина Петровна.
Ольга не поняла.
— Что?
— Отдай. Тот, которым ты сегодня вошла.
Ольга постояла, потом расстегнула сумку и вытащила связку. Ключ от материнской двери висел на отдельном кольце. Она сняла его и положила на подоконник, рядом с горшком герани.
— Диван пусть стоит, — сказала Валентина Петровна. — Спорить поздно. Но с этого дня ко мне входят после звонка.
— То есть я должна стучаться?
— Звонить. Я открою. — Валентина Петровна помолчала. — Ты мне не чужая. Но дом мой.
— Мам.
— Что «мам». Я всё сказала.
Ольга долго на неё смотрела. Потом кивнула, ничего больше не сказала и вышла. Дверь закрылась тише, чем обычно.
Валентина Петровна осталась одна.
Она подошла к новому дивану, положила ладонь на холодный серый край. Попробовала сесть — и сразу встала. Ей было неудобно, и дело было не в диване.
Она налила себе чаю, села на стул у окна и стала смотреть на стену.
Над новым диваном виднелась светлая полоса обоев. Узкая сверху, чуть шире снизу. Старый диван был длиннее на десять сантиметров, и этого никто не закрыл.
Валентина Петровна могла бы задвинуть диван к стене. Могла повесить картину или переставить торшер. Она этого не сделала. Смотрела и пила чай, и чай был горячий.
Через неделю, в среду, в дверь позвонили.
Валентина Петровна не спешила. Поставила чашку, поправила халат, подошла.
Ольга стояла на пороге с двумя сумками, без ключа. Руки заняты, на лице ничего не понять.
— Мам, — сказала она. — Открывай уже.
Валентина Петровна открыла шире.
Ольга прошла, поставила пакеты на кухне, вернулась в комнату — и первым делом посмотрела на стену. Светлая полоса обоев выглядывала из-за нового дивана. Никем не закрытая.
Ольга ничего не сказала. Села на диван, на самый край, и впервые за много лет осталась на нём сидеть.
Валентина Петровна принесла две чашки. Одну поставила рядом с дочерью. Вторую оставила в руках и отошла к окну.
Так они и сидели — на расстоянии, которое впервые можно было не сокращать.