Ольга пришла в субботу утром, когда Нина Петровна ещё не успела убрать со стола после завтрака. Поставила на подоконник пакет с яблоками, сняла куртку, повесила на спинку стула — своё место она знала.
— Мама, отдай карту, — сказала она.
Нина Петровна как раз вытирала чашку. Не торопясь, поставила её в шкаф, взяла полотенце.
— Какую карту?
— Обычную. Пенсионную. На которую тебе всё перечисляют.
— Я поняла, какую. Не поняла, зачем.
Ольга села, подвинула к себе сахарницу, будто собиралась пить чай, но чай не наливала. Смотрела в стол.
— У Людки мать в марте триста двадцать отдала. Триста двадцать, мама. Они ей звонили якобы из банка, якобы карту заблокировали, якобы надо перевести на безопасный счёт. Она три дня никому не говорила. Потом уже поздно было.
— Меня не обманут.
— Все так говорят. Все до одного.
Нина Петровна вытерла руки и села напротив. За окном кто-то во дворе тряс половик, звук был глухой, незлой. Она смотрела на дочь и думала, что та постарела как-то незаметно: под глазами мелкая сетка, на висках седина, которую она, видимо, подкрашивает, но не каждый месяц.
— И что ты предлагаешь?
— Пусть карта лежит у меня. Я буду сама оплачивать. Продукты, коммуналку, аптеку — всё. А ты скажешь, что тебе нужно, я привезу.
Нина Петровна молчала дольше, чем собиралась. Ей было семьдесят два, и последние шесть лет она жила одна. Пенсия приходила двадцатого. На карте лежало чуть больше сорока тысяч — то, что осталось от проданной дачи и откладывалось потихоньку годами, на всякий случай. Случая пока не было, и она этим даже немного гордилась.
— Хорошо, — сказала она.
Достала кошелёк, вынула карту. Пластик был потёртый, с облупившимся углом, который она всё собиралась заклеить скотчем. Ольга взяла её двумя пальцами, будто та была липкая, и убрала в сумку, в отделение на молнии.
— Вот и правильно, — сказала она. — Так будет безопаснее.
В субботу Нина Петровна действительно почувствовала облегчение. Коммуналку оплатили без неё, квитанции не пришлось разбирать. Вечером Ольга прислала в мессенджер короткие строки: «Квартплата 6 480. Продукты 2 100». Нина Петровна прочитала и ответила смайликом — жёлтым шариком, который казался ей глупым, но другого она не умела.
В воскресенье Ольга привезла две сумки. Разложила по полкам: крупы, молоко, творог в контейнере, курицу в морозилку. Заглянула в холодильник, покачала головой.
— Мама, у тебя сыр позеленел.
— Я его срезала.
— Не надо срезать. Надо выбрасывать.
Нина Петровна не стала говорить, что сыр стоил четыреста рублей и что она привыкла срезать. Это был старый разговор, и в нём у каждой уже давно была своя правота.
— Оля, — сказала она. — У Кати день рождения. Через неделю. Я хотела подарить наушники, она о таких говорила ещё зимой. Нашла в интернете, четыре с половиной.
— Зачем? Я уже выбрала. Мы ей куртку купим, она сама просила.
— Я хотела наушники.
— Мама, куртка нужнее.
— Я не спорю, что нужнее. Я хотела подарить наушники. От себя.
Ольга поставила пакет на стул и вздохнула так, как вздыхают в очереди, когда перед тобой кто-то долго ищет мелочь.
— Хорошо. Я посмотрю.
Она уже подошла к двери, когда Нина Петровна сказала ей в спину:
— Я не могу подарок внучке сделать без твоего разрешения.
Ольга обернулась.
— Мама, ну какое разрешение? Я же не запрещаю.
— Ты спрашиваешь, зачем. Ты решаешь, что нужнее. Это и есть разрешение, только наоборот.
— Я, между прочим, не для себя стараюсь. Я тебя от мошенников закрываю. Ты знаешь, сколько сейчас таких? Ты бы всё равно отдала кому-нибудь. Тёте Вале, соседке, этому своему Валентину Ивановичу, который всё время деньги на ремонт подъезда собирает.
Слово «отдала» прозвучало так, будто речь шла не о деньгах, а о чём-то другом. Нина Петровна подняла глаза.
— Кому отдала?
— Никому. Я говорю, что ты добрая. Тебя любой обманет.
— То есть ты меня закрыла не от мошенников, а от меня самой.
Ольга открыла рот, чтобы ответить, и не ответила. Взяла куртку, сказала, что ей пора, что Игорь ждёт, что она позвонит. Дверь закрылась мягко, без хлопка.
Нина Петровна посидела ещё немного, потом встала и вымыла чашку, которую дочь так и не взяла. Полотенце сложила вчетверо и повесила ровно.
В понедельник она вспомнила про карту дважды: утром, когда захотела взять свежий хлеб в ларьке у метро, и вечером, когда по телевизору опять рассказывали про мошенников. Хлеб она не купила — дома оставался вчерашний. Телевизор выключила.
Во вторник утром кончились таблетки. Обычные, от давления, которые Нина Петровна принимала седьмой год. Она написала дочери: «Оля, нужны таблетки». Ответ пришёл к обеду: «Какие именно?»
Нина Петровна продиктовала название. Потом ещё раз, потому что Ольга переспросила дозировку. Потом Ольга написала, что есть аналоги дешевле, и спросила, можно ли взять их.
Нина Петровна смотрела на экран и держала телефон двумя руками, как держат что-то тяжёлое. Аналоги были дешевле. Врач когда-то говорил, что можно и те, и другие. Но она привыкла к своим, и дело было не в цене. Дело было в том, что она не могла просто пойти и купить.
Она всё-таки пошла в аптеку. Стояла у кассы, достала кошелёк — наличных оставалось рублей четыреста, не хватало. Фармацевт, молодая девушка с длинными ресницами, терпеливо ждала.
— Можно как-то по телефону заплатить? — спросила Нина Петровна. — Карта... у дочери.
— Можно, если у вас приложение банка, — сказала девушка и повернула к ней маленький экран с квадратным кодом.
Приложения у Нины Петровны не было. Она всегда платила картой или наличными, а телефон держала для звонков и новостей от дочери. Она о
Она отошла к окну и позвонила дочери. Та не взяла. Перезвонила минут через десять.
— Мама, я на совещании была. Что-то случилось?
— Я в аптеке. Таблетки кончились, а мне нечем заплатить.
— Сколько нужно?
— Восемьсот сорок.
Ольга помолчала.
— А наличных нет?
— Четыреста.
— Ладно. Вечером заеду, привезу.
— Мне бы сейчас.
— Мама, у меня совещание. До вечера доживёшь.
Доживёт. Она знала, что доживёт. Она и не за это переживала. Стояла у окна с телефоном в руке и чувствовала, как в груди становится теснее — не от давления, от другого.
— Хорошо, — сказала она.
Фармацевт смотрела на неё и не торопила.
— Не получилось, — сказала Нина Петровна. — Извините.
— Ничего. Приходите, я до восьми здесь.
Она вышла на улицу. Было тепло, апрель, во дворе дети рисовали мелом на асфальте. Села на лавочку и просидела, наверное, полчаса, глядя, как они рисуют. Внутри было пусто и стыдно, хотя стыдиться было нечего. Она просто почувствовала, как из неё вынули что-то маленькое, но нужное — и не вернули.
Домой она не пошла. Пошла в другую сторону.
Отделение банка было через две улицы, дорогу она знала. Взяла талон, села на стул у окна, стала ждать. В очереди были в основном такие же, как она: с бумажками, с очками на цепочке, с вопросами.
Молодой сотрудник, Дмитрий, выслушал её, не перебивая.
— Карта у дочери, — сказала Нина Петровна. — Я хочу, чтобы она была у меня.
— Понял. Старую заблокируем, новую выдадим здесь же. Но я вам вот что предложу, если хотите. Можно подключить уведомления об операциях — вы будете видеть каждое списание. И поставить дневной лимит на переводы. Тогда больше этой суммы за день без вашего подтверждения не уйдёт.
— Это по телефону настраивается?
— Можно и по телефону. Но лучше у нас. Я вам сейчас покажу, вы сами решите.
Он показал. Нина Петровна смотрела на экран, где мелкими буквами было написано про лимиты и подтверждения, и понимала не всё, но спрашивала. Дмитрий объяснял спокойно, по два раза, не вздыхая. Она выбрала лимит в десять тысяч и уведомления на свой номер.
— Это вы сами себе поставили, — сказал Дмитрий, когда всё было готово. — Захотите поменять — придёте, поменяете.
Нина Петровна кивнула. Забрала новую карту, документы, чек. Старая осталась в отделении на молнии в Ольгиной сумке, но теперь была не нужна: по ней уже ничего не проходило.
Вечером Ольга привезла таблетки. Нина Петровна выпила свою и о банке не сказала.
Утром в среду она заплатила за электричество через приложение. Получилось с третьего раза. Уведомление пришло сразу: списание, сумма, дата. Она смотрела на него и почему-то улыбалась.
Ольга приехала в четверг вечером, с сумкой, как обычно. В прихожей сняла куртку, прошла на кухню и остановилась. Нина Петровна сидела за столом и заполняла квитанцию. Рядом лежала карта — новая, блестящая, с другим рисунком.
Ольга смотрела на неё секунды три.
— Ты была в банке.
— Была.
— Одна.
— Одна.
Ольга села. Сумку не разобрала, оставила на полу. Нина Петровна отложила ручку.
— Я тебе не враг, Оля. И не дура. Я понимаю, что бывают мошенники. Я даже согласна, что ты меня вовремя предупредила. Но я не могу каждый раз спрашивать, можно ли мне купить таблетки.
— Я не запрещала таблетки.
— Ты предлагала подешевле. И спрашивала, зачем мне наушники. Ты хорошая дочь, Оля. Но я стала у тебя просительницей, а я не просительница.
Ольга долго молчала. За окном стемнело, в соседнем доме зажглись окна.
— Я боюсь, что тебя обманут, — сказала она наконец, и голос у неё был не сердитый, а уставший.
— Я тоже боюсь. Поэтому поставила уведомления. Если кто-то полезет — увижу сразу. И лимит: больше десяти тысяч в день без подтверждения не уйдёт.
— Уведомления куда?
— Ко мне. На мой номер.
Ольга подняла брови.
— А если ты не заметишь?
— Замечу, — сказала Нина Петровна. — И если что — позвоню тебе. Давай договоримся так: карта у меня, уведомления у меня, а если что-то покажется странным — я звоню тебе. И ты звонишь мне, если тебе что-то покажется. Без обид.
— Ты всё решила сама.
— Да. Как ты в прошлый раз.
Это было не упрёком. Ольга услышала, что не упрёк, и впервые за эти дни не стала спорить. Посидела, глядя в стол, потом встала и начала разбирать сумку.
— Творог там. Ещё помидоры, они хорошие. И хлеб.
— Хлеб оставь.
— Оставляю.
Она положила хлеб на стол, рядом с квитанцией. Потом расстегнула молнию на отделении и достала старую карту — потёртую, с облупившимся углом. Положила её на скатерть.
— Она уже не работает, — сказала Нина Петровна.
— Я знаю.
— Всё равно оставь.
Ольга не спросила зачем. Постояла ещё немного.
— Мама.
— Что?
— Тебе что-нибудь нужно? В следующий раз.
Нина Петровна посмотрела на новую карту. Потом на дочь — усталую, с сединой на висках, со своей тревогой, которую та никому не показывала.
— Нужно, чтобы ты не забывала, что я ещё сама умею, — сказала она.
Ольга кивнула. Не пообещала, не стала божиться — просто кивнула.
Она ушла в половине седьмого. Нина Петровна закрыла за ней дверь, вернулась на кухню и убрала хлеб в хлебницу. Квитанцию дописала до конца. Старую карту отнесла в комнату и положила в жестяную коробку, где лежали пуговицы, старые ключи и нитки мулине, оставшиеся от вышивания.
Потом достала кошелёк и поставила новую карту в то отделение, где раньше лежала старая. Пластик был гладкий, ни одной потёртости. Нина Петровна провела по нему пальцем, закрыла кошелёк и убрала в сумку.
Утром ей придёт уведомление о пенсии. Она прочитает его сама.