Ключ повернулся с первого раза — замок был тот же, не меняли. Нина Аркадьевна сняла плащ, повесила его на крючок и поставила сумку с гостинцами на скамейку. В квартире пахло не супом, а разогретой пластмассой, как в коридоре у зубного кабинета.
Дверь в маленькую комнату стояла открытой настежь.
Там был стол. Широкий, серый, с монитором на подставке и тонкой полосой лампы. Под столом гудел системный блок, из-за него тянулся провод к настольной колонке. На подоконнике лежала мышка, на стене висели полки, которых она раньше не видела. Её ковёр с длинным ворсом куда-то убрали: под столом лежал тонкий серый ковролин, подрезанный по краю плинтуса.
За столом, спиной к двери, сидел Кирилл. В ухе у него был наушник, и он не обернулся.
Вдоль стены, у самой двери, стояли коробки.
Нина Аркадьевна подошла ближе. На верхней коробке её собственной рукой было написано: «Посуда. Осторожно». Ниже, тем же почерком, год назад она вывела «Комод — пакеты в ящике». Она помнила, как писала это, стоя на коленях посреди пустой комнаты, с фломастером в зубах.
Тогда Таня принесла обои и сказала, чтобы она не торопилась.
Сейчас на месте обоев были серые панели, и на них не осталось ни одного гвоздика от её крючков.
Нина Аркадьевна отступила на шаг и потрогала рукой косяк. Ничего не случилось. Она вошла в комнату и села на единственный свободный табурет, у окна. Отсюда было видно, что полки сделаны на заказ, по размеру, и что сюда уже ничего не влезет — ни кровати, ни комода, ни её сундука.
Из коридора донеслись шаги, и на пороге появилась Таня, в переднике, с мокрыми руками.
— Мам! А ты чего не звонишь?
— Звонила. Ты не брала.
— Я тесто месила, — Таня вытерла руки о передник и замерла. — Ну да. Ты из-за комнаты, да? Мы не успели тебе сказать.
Она сказала это так, как говорят про честную мелочь: про отложенный визит врача, про непомытое окно. Нина Аркадьевна кивнула, чтобы дочери было проще.
— Стол сюда поставили, потому что у Кирилла теперь удалёнка, — Таня говорила быстро. — В зале ему негде, ты же видела зал. Тут временно. Он после Нового года перешёл, контору их разобрали по домам.
— После Нового года, — повторила Нина Аркадьевна.
— Ну да. Он в феврале ещё и монитор купил, второй.
Кирилл повернулся в кресле, не вынимая наушника.
— Там всё целое. Ничего не выбрасывали.
— Я вижу, — сказала Нина Аркадьевна.
Она встала и пошла в коридор, к тому месту, куда ей с самого начала хотелось пойти и куда она не хотела идти. У стены, между дверью и зеркалом, стоял комод. Круглые светлые ручки, одна чуть темнее остальных, потому что её чаще трогали. Она сама выбирала этот комод в магазине на Речном и сама платила за него своей картой. В верхнем ящике лежали ботинки Кирилла и щётка для обуви, во втором — кроссовки и какие-то ремешки.
Она открыла ящик, закрыла, выдвинула другой и задвинула обратно. Всё было идеально подобрано по размеру, как и полки.
— Он в комнате места занимал много, — сказала Таня из-за спины. — Мы думали, ты не против. Он в коридор просто идеально встал.
— Идеально, — согласилась Нина Аркадьевна.
Год назад она лежала после больницы полтора месяца в этой самой комнате, потому что одолеть свою лестницу на пятый этаж ей было тогда не под силу. Тогда Таня приносила ей чай на подносе, а Кирилл вечерами молча разбирал её сумки. И в один из вечеров Таня села на край кровати и сказала:
— Ты не думай, что это на время. Комнату оставим за тобой. Приезжай, когда захочешь, оставляй что хочешь, мы туда ничего не поставим.
Нина Аркадьевна тогда ничего не ответила, потому что горло было занято. Потом она перевела на карту Тани деньги — на кровать с ящиками, на комод и на шторы в мелкий цветочек. Шторы она выбирала долго, два дня, и Таня смеялась, что для человека, который живёт на другом конце города, у мамы слишком много мнений.
Через год всё было на месте. Только кровать стояла в кладовке разобранная, шторы лежали там же, а комод держал чужие ботинки.
— Ты приезжай, — сказала Таня. — Поставим тебе в зале раскладушку. Или поживи, когда Кирилл в командировку уедет, он в июле поедет на неделю.
— В июле, — повторила Нина Аркадьевна.
В зале у них стоял диван, на котором спал бы любой гость. Гость. Слово само всплыло и не захотело уходить.
— Раскладушку не надо, — сказала она. — Я сегодня поеду.
— Мам, ну что ты. Я пирог с капустой поставила.
— В следующий раз.
Прежде чем уйти, она заглянула в коробки. Шла и смотрела прямо перед собой, чтобы не считать чужие вещи. В верхней, под надписью «Посуда. Осторожно», лежал мамин сервиз, тот, что она собиралась отдать Тане окончательно, когда та выйдет на пенсию. Пусть лежит. Она открыла коробку, посмотрела на край верхней тарелки, потом закрыла, пригладила рукой скотч и поставила наверх, как было.
В прихожей она открыла сумку, вынула творог и варенье и оставила на скамейке.
— Пирог я забирать не буду, — сказала она. — Оставь ребятам.
— Ты что, обиделась? — Таня держала передник в руках и комкала его.
— Нет. Я про другое думала. Я в июне хотела к тебе на месяц.
— Хотела же.
— Хотела, — согласилась Нина Аркадьевна. — Я приеду на твой день рождения. На два дня.
Лифт шёл медленно, и на каждом этаже был слышен чей-то телевизор. На улице было тепло, тополиный пух лежал вдоль бордюра, как забытая вата. Домой она ехала в полупустом автобусе у окна и смотрела, как город вытягивает из себя окраины: сначала сталинки, потом панели, потом рынок, потом её остановка.
Дома она первым делом открыла настенный календарь. В июне она ещё в апреле проставила карандашом три недели — с двадцатого числа и до конца. Три недели у Тани, три недели в комнате с цветочными шторами, три недели, когда она водила бы их собаку и варила борщ к приходу с работы. Она стёрла ластиком и написала: «июнь — к Вале, 10 дней». Сестра в Кирове звала её три года, и три года Нина Аркадьевна отвечала, что летом никак, летом она у дочери.
Потом она достала из нижнего ящика пакет, который собирала на будущее. Там лежали две сменные простыни, ночная рубашка, электрическая бритва Петра, которую она всё равно никуда не взяла бы, и книга про сад. Она разложила всё по местам: простыни в бельевой шкаф, книга на полку, рубашку в стирку. Бритву убрала обратно в ящик — её час ещё не пришёл.
Пакет сложила вчетверо и сунула между шкафом и стеной, где держала всякую мелочь для уборки.
Тапочки — вот что ей было нужнее всего. Она держала в голове с весны, что купит к лету мягкие тапочки, чтобы не возить свои, чтобы у дочери всё было как дома. Теперь можно было и не покупать, и от этой мысли стало не легче, а свободнее, как будто развязали тесный шнурок.
Телефон зазвонил к вечеру, когда она уже почти уснула в кресле.
— Мам, ты как? — Таня дышала в трубку. — Я не хотела, чтобы ты вот так уехала.
— Я нормально доехала.
— Комната твоя, честное слово. Мы просто пока...
— Остаётся, — сказала Нина Аркадьевна.
На том конце стало тихо. Видимо, Таня ждала другого, и Нина Аркадьевна не стала уточнять, чего именно.
— В июне я к Вале съезжу, — сказала она. — А к тебе на день рождения приеду, на два дня, не больше. У меня там выступление не запланировано.
— Какое выступление?
— Никакое. Я в июне по саду хочу успеть. У меня смородина не обрезана, а ты знаешь, сколько с ней разговоров.
Она попрощалась и положила трубку. На кухне капал кран, который надо было починить ещё в марте этим самым «на будущее». Нина Аркадьевна посмотрела на календарь, где июнь был уже переписан её рукой, и открыла ящик с инструментами.
Кран она починила в тот вечер. Со смородиной разобралась в следующие выходные. В июне поехала к сестре, а вернулась с тремя банками варенья и фотографией, где они с Валей сидели на крыльце и обе были похожи на мать.
На день рождения дочери она приехала в пятницу, с тортом и сервизом в коробке. Сервиз она всё-таки привезла и поставила на кухне, в шкаф, между чашками. Таня обрадовалась и сказала, что за столом будет красиво.
Спала она две ночи на диване в зале, укрывшись пледом, который нашла сама в кладовке. Дверь в комнату с компьютером была прикрыта, и ночью оттуда тянуло тёплым воздухом от техники.
Утром Таня вышла её провожать и вдруг сказала:
— Мам, а если мы всё-таки разберём тот стол? Ну, к осени. Кириллу можно в зале.
Нина Аркадьевна завязала платок.
— Не надо, — сказала она. — Он вам нужен.
— Так комната же твоя.
— У меня своя есть, — сказала Нина Аркадьевна. — С кроватью, с комодом и со смородиной. Приезжайте в августе, я вас с ягодами жду. У меня теперь место свободное.