«Мам, ты стала эгоисткой», — сказала Оксана с порога.
Не крикнула. Кричать она не умела, в их семье вообще громко не разговаривали. Просто сказала, прошла на кухню и поставила на стол пакет, из которого торчал батон в целлофане. Стала вытаскивать руки из рукавов куртки, медленно, будто не к матери вошла, а в чужой кабинет.
Галина Петровна выключила чайник, зашумевший раньше гостей.
— Ну, допустим.
— Не допустим. Я тебя просила по-человечески. Оставить Никиту и Соню. С пятницы на субботу. Одна ночь.
— Я слышала, Оксана.
— Слышала. И что?
Галина Петровна достала вторую чашку. Ту, с синей каёмкой, которую дочь всегда выбирала сама, хотя та была старше её самой. Налила заварки, придвинула сахарницу. Оксана на сахарницу не смотрела.
— У Игоря в пятницу корпоратив, а в субботу свадьба у Кости. Мы ещё в феврале подтвердили. Что мне, детей с собой тащить?
— Мне ты об этом сказала в среду.
— А какая разница, мам? Ты же всё равно дома сидишь.
Чайник щёлкнул, остывая. За окном кто-то во дворе пинал мяч — глухо, по бетонной стене гаражей, — и этот стук шёл ровно, как метроном.
— Я не дома сижу. В пятницу я уезжаю.
Оксана замерла с пакетом в руках.
— Куда?
— К Вере. В Кострому.
— К какой Вере?
— К школьной. Мы пять лет не виделись. Она болела, потом я не могла. Сейчас купила билет. Поезд в семнадцать сорок.
Оксана поставила пакет на стол так аккуратно, что стало понятно: сейчас будет хуже, чем если бы она его бросила.
— То есть ты купила билет, зная, что у меня свадьба?
— Я купила билет в понедельник. Ты сказала про свадьбу в среду.
— Можно было сдать!
— Можно было, — согласилась Галина Петровна. — И в прошлый раз можно было. И в позапрошлый.
Она сняла со стены календарь.
Он висел на гвоздике, вбитом давно, ещё с той поры, когда рядом болталась связка запасных ключей для дочери. Ключи она отдала год назад, после того как Оксана зашла в её отсутствие и забрала оттуда старую швейную машинку — починить, как объяснила потом. Гвоздик остался. Календарь на нём держался за дырочку, протёртую до белой картонки.
Большой, настенный, с крупными клетками под числа и пустым полем внизу, где Галина Петровна записывала дела своим ровным учительским почерком. Тридцать лет в школе, потом десять лет в чужом расписании.
Она положила календарь на стол, развернула к дочери.
— Давай посчитаем. С сентября, когда ты вышла из декрета.
— Мам, ну зачем ты…
— Затем. Ты сказала — эгоистка. Значит, посчитаем.
Оксана села. Стул подвинула к столу, но куртку не расстегнула.
Считаем
— Сентябрь. Никите пять. Я забираю его из сада в шесть, ты возвращаешься в семь двадцать. Два года, почти каждый день.
— Ты не работала.
— Я вышла на пенсию в пятьдесят восемь. Два года до этого ездила за ним после уроков. Помнишь, как он ел банан у меня на коленях по дороге домой, потому что до ужина не дотягивал?
Оксана отвернулась к окну.
— Помню.
— А потом он тяжело заболел. Пневмония, ему было шесть. Тебе дали десять дней отпуска, остальные двадцать я дежурила.
— У нас не было выбора.
— Не было, — согласилась мать. — И я не жалею, Оксана. Я про другое. Ты помнишь то отделение?
— Помню.
— А я помню раскладушку у окна. И как твой Игорь приехал один раз, с арбузом, и арбуз не влез в холодильник. Мы резали его на подоконнике и кормили медсестёр.
Оксана коротко усмехнулась.
— Он до сих пор считает, что вы его тогда выставили.
— Может, и выставили, — сказала мать спокойно. — Я тогда не думала, выставляю я кого-то или нет.
Она не листала календарь. Прошлые годы не умещались
ни в один календарь, и ткнуть в них пальцем было негде. Этот, настенный, висел на гвоздике с января, и в нём уместился только нынешний год: числа, несколько коротких дел, поездка.
— Ты попросила меня на две недели с Соней, — сказала Галина Петровна. — Я прожила у вас до Нового года. Это было счастье. Я не спорю.
— Вот видишь, — сказала Оксана.
— Вижу. Я вообще не про счастье.
Она провела ладонью по клеткам, будто смахивала пыль, которой там не было.
— Дача. С мая по сентябрь на моих шести сотках жили вы. Потом ты с детьми уехала в город, а я осталась до октября. Помидоры, огурцы, банки.
— Мы приезжали помогать.
— Приезжали. На закрытие сезона. Один раз. Ты жарила шашлык, Игорь смотрел футбол. Я в тот день накатала девять банок.
Оксана отставила чашку.
— Мам, ну это мелко, честное слово.
— Мелко, — согласилась мать. — Я тоже так думала десять лет.
«Ты же мама»
За окном стукнул мяч — глухо, по стене. Потом ещё раз, слабее. Потом стало тихо, только вода в трубе загудела этажом выше.
— Все эти годы, — сказала Галина Петровна, — я думала, что делаю то, что должна. Ты выросла, тебе тяжело, у тебя двое, муж, работа. Я рядом. Так и надо.
— Так и надо, — подтвердила Оксана. — Так у всех.
— У всех, — мать кивнула. — А потом я стала считать.
Она постучала пальцем по клетке, где мелко было записано что-то про аптеку.
— Я пять лет не уезжала на Новый год. Ни разу. Ты помнишь, кто в прошлом декабре мыл посуду в половине двенадцатого?
— Мам.
— У Игоря правило: после гостей не мыть, утром уберём. Утром убираю я. Я уберу, если попросишь. Но я не хочу, чтобы это считалось само собой.
— Я не жалуюсь. Я рассказываю. Ты спросила — я отвечаю.
Оксана встала, прошлась по кухне — от плиты до двери, три шага, — потом села обратно.
— Хорошо, — сказала она. — Допустим. Но сейчас-то что случилось? Ты не болела. Тебе ничего не мешает. Ты просто не хочешь.
— Не хочу, — согласилась мать.
Оксана посмотрела на неё внимательнее — как будто искала если не вину, то хотя бы смущение. Не нашла.
— И это называется не эгоизм?
— Не знаю, как это называется. — Галина Петровна подняла на дочь глаза. — Я знаю другое. За эти годы ты ни разу не спросила, чего хочу я. Ты не просила помочь. Ты сообщала. «Мам, ты возьмёшь Соню». «Мам, мы приедем на дачу». «Мам, ты придёшь в субботу, у Никиты турнир».
— А как надо было?
— А как ты думаешь?
Оксана молчала. Смотрела на календарь — на ровные строки, на короткие пометки в углу клеток, на обведённое дважды «на дачу, 8-00». Всё это мать написала за один нынешний год, и всё это Оксана видела раньше, но не читала.
— Это нормально, — сказала она наконец. — Ты же мама.
Мать не пошевелилась.
— Нормально, — повторила она за дочерью. — Вот в этом слове вся наша жизнь, Оксана. Нормально, что мама приедет. Нормально, что мама заберёт. Нормально, что мама посидит. А когда мама впервые за столько лет решила уехать на два дня к подруге, которая пять лет не выходила из дома, — это уже эгоизм.
— Я не так сказала.
— Ты так сказала. Я стояла тут и слышала.
За стеной у соседей зашумела вода. По подоконнику ползла муха, билась в стекло, потом нашла щель и ушла. На столе между женщинами лежал календарь. Среди чужих дел, в клетке под числом двенадцатым, стояла одна короткая запись, сделанная другим нажимом, как будто рука дрожала: «поезд 17.40».
Что осталось на столе
Оксана встала. Медленно, будто ей было тяжело.
— Значит, мы тебе в тягость.
Мать не стала спорить. Сидела и смотрела на неё — не с укором, а как будто издалека. Может, и правда издалека: между ними лежал календарь за один год, а всё остальное стояло стеной и в него не поместилось.
— Игорь разозлится, — сказала Оксана, надевая куртку. — Он уже сказал, что в следующий раз с твоей стороны что-нибудь будет.
— Что-нибудь будет, — согласилась мать. — Только это не с моей стороны. Это со своей.
Оксана дёрнула молнию — та заела, она рванула сильнее, и вместе с молнией поехал воротник. Мать не поднялась помогать. Раньше поднялась бы, и обе это знали.
В прихожей дочь задержалась. Взяла со стола пакет, потом, подумав, оставила: молоко, полбатона, две сосиски в вакууме.
— До свидания, — сказала она.
— До свидания, Оксана.
— Позвони, когда вернёшься.
Дверь закрылась мягко, без хлопка. Галина Петровна посидела ещё немного, потом встала и вымыла обе чашки. Одну — свою, из которой пила. Другую — с синей каёмкой, из которой дочь так и не сделала ни глотка.
Она вытерла стол, сложила тряпку вчетверо, как складывала всегда, и повесила на кран. Потом взяла календарь.
С минуту держала его в руках, будто взвешивала, — и всё-таки вернула на гвоздик, потому что на обоях под ним уже проступило бледное пятно, и пустое место выглядело хуже, чем сам календарь.
Затем взяла ручку с полки и на той же странице, где стоял день поездки, приписала под «поезд 17.40» одно слово: «Вера». А через три клетки, где было пусто, вывела ровно, тем же учительским почерком: «Соня — утренник, платье».
Две записи. И ни одна не отменяла другую.
Потом выключила свет на кухне и ушла в комнату. На столе остался пакет с молоком, хлебом и двумя сосисками.