«Мама поживёт у нас месяц», — сказал муж.
Нина чистила картошку. Нож остановился на середине клубня, потом поехал дальше, срезая тонкую спираль кожуры. Она не обернулась.
— Почему месяц?
— Так надо.
Валерий прошёл в комнату, не снимая ботинок. В прихожей остался запах мокрой кожи и табака. Нина положила картошку в кастрюлю, вытерла руки о полотенце. В семье такие вещи замечают не сразу. Сначала слышат слова, потом думают, что они значат. Месяц. Это тридцать дней. Или тридцать один. Она знала, что у свекрови двухкомнатная квартира в соседнем районе, что там всё своё, привычное, что Зоя Тимофеевна никуда не собиралась.
За стеной загудел телевизор. Валерий всегда включал его, когда не хотел разговаривать.
Нина достала телефон и набрала Ларису, сестру мужа. Та ответила после третьего гудка, голос был занятой, на фоне что-то шипело — видимо, сковородка.
— Лар, ты не знаешь, что у мамы случилось?
— А ты не знала? — Лариса усмехнулась. — Мама ещё в прошлую среду отдала Кате ключи. У них ремонт, Ромка с бригадой не поладил, разошлись, теперь ищут новых. Катя с Даней переехали к бабушке. Мама сказала, что поживёт у вас, пока они не закончат.
— На сколько?
— Нина, ну откуда я знаю? Ремонт — это не месяц. Ты же знаешь эти бригады. До весны точно.
Нина посмотрела на кастрюлю. Вода закипала, пузыри поднимались со дна, лопались на поверхности. До весны. До весны — это полгода. Может, больше. Валерий сказал «месяц», как будто выключал свет в коридоре. Щёлкнул — и темно.
Она дождалась, пока он выйдет на кухню за сигаретами. Валерий курил на балконе, но пачку оставлял в верхнем ящике, за ложками.
— Ты знал, что мама отдала квартиру Кате?
Он не сразу ответил. Достал пачку, постучал по ней пальцем, вытянул сигарету.
— Знал.
— Почему ты сказал месяц?
— Какая разница? — Он пожал плечами. — Маме некуда идти. Катя с ребёнком, у них ремонт. Не на улицу же её.
— Разница есть. Ты решил за меня.
— Ты бы не согласилась, — сказал он спокойно и пошёл на балкон. Дверь хлопнула. Нина осталась стоять с полотенцем в руках. Вода в кастрюле выкипала, она не слышала.
На следующий день Зоя Тимофеевна приехала. Валерий привёз её на своей машине, помог поднять два чемодана и большую клетчатую сумку. В сумке были икона в полотенце, чашка с отбитой ручкой, фотографии в картонной коробке и ещё какие-то баночки, завёрнутые в газету. Нина встретила свекровь в прихожей.
— Здравствуйте, Зоя Тимофеевна.
— Здравствуй, Нина. — Свекровь поставила сумку на пол, выпрямилась, держась за поясницу. — Не хотела вас стеснять. Валерочка сказал, вы не против.
Нина промолчала. Она взяла чемодан и отнесла в свободную комнату, ту, где стояла её швейная машинка и гладильная доска. Пришлось передвинуть машинку к окну, а доску убрать в кладовку. Валерий в это время разговаривал с матерью на кухне, ставил чайник. Нина слышала, как он сказал:
— Ты располагайся, мам. Это теперь твоя комната.
Она замерла с чемоданом в руках. «Теперь твоя». Как будто это решено давно. Как будто её, Нины, здесь вообще нет.
Вечером, когда свекровь ушла в комнату отдыхать с дороги, Нина села напротив мужа.
— Валера, нам надо поговорить.
— Ну давай.
— Я не против, чтобы твоя мама пожила у нас. Но я хочу знать срок. Если Катя освободит квартиру через полгода, мама живёт здесь полгода?
— А куда её? — Валерий смотрел в телефон. — Мы что, хуже других? Люди живут с родителями.
— Люди договариваются. Ты меня не спросил.
— Нина, ну что ты начинаешь? — Он отложил телефон. — Я устал. Мама не чужой человек. Она тебя не объест.
— Дело не в еде. Дело в том, что ты всё решил сам. Я узнаю от Ларисы, что твоя мать отдала квартиру. Я узнаю, что она приезжает с двумя чемоданами. Я узнаю, что комната уже «её». А я, получается, узнаю обо всём последней.
— Ты бы всё равно начала спорить.
— Да, начала бы. Потому что это и мой дом.
Валерий встал и вышел. Ночью он спал на диване в гостиной. Нина лежала одна, слушала, как в соседней комнате свекровь кашляет и ворочается. Часа в два ночи она услышала шаги. Зоя Тимофеевна вышла на кухню, открыла холодильник, потом закрыла. Постояла. Нина не встала. Она лежала и думала: вот эта женщина отдала свою квартиру внучке, потому что боялась одна. Или потому что хотела сюда. Или потому что Валерий сказал: «Переезжай, мама, мы что-нибудь придумаем».
Утром она столкнулась со свекровью на кухне. Зоя Тимофеевна пила чай из своей чашки с отбитой ручкой.
— Я там всё прибрала, — сказала она, не поднимая глаз. — Пусть Катя живёт. Ей с ребёнком удобнее. У неё Дане в садик ходить, а от меня ближе.
— А вы когда вернётесь?
— Как ремонт закончат.
— А если затянется?
Зоя Тимофеевна подула на чай. Потом сказала тихо:
— Нина, я боюсь одна. Ночью сердце прихватывает, а рядом никого. Я Валере говорила, он сказал: поживи у нас. Я и согласилась. Ты не сердись.
Нина не сердилась. Она стояла и смотрела, как старуха держит чашку обеими руками, будто замёрзла. Ей было жалко её. Но под жалостью, где-то глубже, сидело другое: её опять поставили перед фактом. Мягко, по-семейному, через жалость.
Днём она поехала к Ларисе. Та жила в двухкомнатной с мужем, и у неё действительно не было места. Лариса встретила её в халате, на кухне варился борщ, пахло укропом.
— Ты чего приехала? — спросила она вместо приветствия.
— Поговорить. Сколько будет длиться ремонт у Кати?
— Я же сказала, до весны.
— А потом?
— Потом Катя вернётся к себе. Мама — к себе.
— Ты уверена?
Лариса помешала борщ. Потом обернулась.
— Нина, ты чего добиваешься? Мама старенькая. Она хочет пожить с сыном. Это нормально. Ты бы тоже хотела.
— Я бы хотела, чтобы меня спросили.
— А тебя не спросили? — Лариса прищурилась. — Валерка сказал, что вы уже решили.
— Мы ничего не решали. Он сказал «месяц». Твоя мать приехала с чемоданами. Она не собирается обратно.
Лариса вздохнула и села на табурет.
— Мама мне говорила на той неделе. Сказала: «Нина потерпит, куда она денется». Вот так и сказала.
Нина почувствовала, как пол под ногами стал твёрже. Не провалился, нет. Просто стал твёрже. Она поблагодарила, вышла на улицу, села в машину и долго сидела, не заводя двигатель. «Нина потерпит». Значит, это не временное неудобство. Это план. Валерий знал. Свекровь знала. Лариса, наверное, догадывалась. Одна Нина должна была узнать и потерпеть.
Дома она застала мужа и мать за ужином. На столе стояла бутылка вина, которую Валерий приберёг на выходные. Свекровь улыбалась. Увидев Нину, она улыбаться перестала.
Нина сняла пальто, прошла на кухню и села за стол. Не стала есть. Положила руки перед собой.
— Зоя Тимофеевна, Валера. Я хочу сказать одну вещь.
Валерий напрягся.
— Я не против, чтобы мама жила с нами. Но я против, чтобы это решили за меня. И я против, чтобы это длилось бесконечно.
— Нина, — начал Валерий.
— Дай сказать. Я предлагаю такой вариант. Мама живёт у нас три месяца. До первого июня. За это время мы втроём — я, ты и Лариса — ищем решение. Либо Катя освобождает квартиру, либо мы снимаем маме комнату рядом. Я готова платить половину. Если через три месяца ничего не меняется, я снимаю комнату и уезжаю.
Тишина. Свекровь поставила вилку. Валерий смотрел на неё, как будто впервые видел.
— Ты с ума сошла, — сказал он. — Какая комната? Мама останется здесь.
— Тогда я снимаю комнату и уезжаю, — повторила Нина.
— Ты не посмеешь.
— Посмею.
Зоя Тимофеевна заплакала. Тихо, без всхлипов, слёзы текли по морщинам и капали на скатерть. Нина не встала её утешать. Она сидела и смотрела на мужа.
— Я тебя не выгоняю, — сказала она свекрови. — Я хочу знать, что будет дальше. Вы приехали на месяц. Месяц прошёл бы, и вы бы остались. А я бы молчала. Я устала молчать.
Валерий встал из-за стола и вышел на балкон. Дверь он не хлопнул, просто прикрыл. Свекровь продолжала плакать. Нина взяла салфетку, положила перед ней.
— Попейте чаю, — сказала она. — И давайте не делать вид, что всё хорошо. Хорошо не будет. Но будет понятно.
Вечером она взяла лист бумаги, написала крупно: «1 июня» — и приклеила скотчем на холодильник. Потом позвонила в агентство, узнала про комнаты рядом с их домом. Одну сдавали на улице Лермонтова, недорого, с мебелью. Нина записала телефон. Она не знала, понадобится ли он. Но теперь у неё был номер, лист на холодильнике и три месяца. Валерий вернулся с балкона, увидел лист, ничего не сказал. Свекровь сидела в комнате, где стояла швейная машинка, и перебирала фотографии.
Нина вымыла чашку с отбитой ручкой, поставила её в сушилку. Потом прошла в спальню, легла и закрыла глаза. За стеной было тихо. Она не знала, чем кончится эта история. Может, свекровь уедет к Кате. Может, Валерий выберет мать. Может, она сама снимет ту комнату на Лермонтова. Но впервые за долгое время она знала, чего не хочет. И сказала это вслух.