Виктор собирался в субботу быстрее обычного. Анна еще не успела заварить чай, а он уже стоял в прихожей, завязывая шнурки на старых ботинках, которые надевал только для дел на улице.
На стуле лежала его сумка, расстегнутая, с торчащим углом бумажного пакета. Анна подошла поправить, потому что сумка стояла на проходе. В пакете были творог, курица, батон и упаковка лекарств, которую она точно не покупала.
— Ты куда? — спросила она, хотя знала, что ответ ей не понравится.
— По делам, — сказал Виктор. — Не жди к обеду.
Он чмокнул ее в висок, взял сумку и вышел. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Виктор вообще никогда не хлопал дверью, даже когда злился.
Анна постояла в прихожей, слушая, как лифт уезжает вниз. Потом вернулась на кухню и выключила чайник. Вода еще не закипела, но пить чай одной расхотелось.
Субботы у Виктора были отдельные. Он уходил утром, возвращался то к обеду, то к вечеру, иногда приносил запах улицы и хозяйственного мыла. На вопросы отвечал коротко: дела, старые дела, надо съездить. Первый раз Анна спросила месяца через три после свадьбы. Он ответил так гладко, что она почувствовала: второй раз спрашивать не стоит.
Они жили вместе четыре года. Второй брак у обоих, взрослые дети в других городах, квартира на двоих, накопления на ремонт и привычка не лезть друг другу в прошлое. Анна считала, что это и есть взрослая жизнь: не выяснять каждую мелочь, не проверять телефон, не устраивать сцены из-за закрытой двери.
Но сумка с продуктами не давала покоя. Виктор ходил «по делам» с творогом и курицей. Это не сходилось с образом делового человека.
В кладовке за банками с крупой стоял его старый ящик с инструментами. Анна однажды спросила, зачем он держит его дома, если в квартире все новое и починки вызывает мастер. Виктор сказал: может пригодиться. Ящик был тяжелый, с облупленным углом, и пах машинным маслом.
В ту субботу Анна решила съездить за насадкой для смесителя. Соседка дала адрес мастерской в районе, где Анна никогда не бывала. Навигатор вел через дворы, мимо пятиэтажек с палисадниками, мимо тополей, которые уже начали желтеть.
Мастерская оказалась закрыта. На железной двери висел лист с номером телефона и просьбой звонить заранее. Анна постояла у крыльца, достала телефон, потом передумала и пошла обратно к машине.
У соседнего подъезда стояла знакомая серая машина. Виктор парковался так аккуратно, что его можно было узнать по ровно выставленному зеркалу. Анна остановилась.
Из подъезда вышли двое. Пожилая женщина в светлом платке и Виктор. В руке у него была ее клетчатая сумка-тележка, пустая, с подогнутой ручкой. Женщина держалась за его локоть, но не тяжело, а скорее привычно.
Они остановились у машины. Виктор поставил тележку на землю и поправил женщине платок на плече. Она что-то сказала, он кивнул и достал из кармана бумажку. Анна успела увидеть синюю печать аптеки, прежде чем он спрятал чек обратно.
— Витенька, — донеслось до Анны. — Ты бы хоть чаю выпил.
Голос у женщины был тихий, но четкий. Виктор ответил неразборчиво, открыл багажник и поставил туда пустую тележку. Потом обошел машину и открыл женщине переднюю дверцу.
Анна стояла за тополем, как девчонка, и чувствовала, что краснеет. Не от стыда за него. От стыда за себя.
Продукты он, выходит, отнес наверх. А тележка в багажнике пустая, значит, они едут в поликлинику или в магазин.
Она не подошла. Развернулась и пошла к своей машине, стараясь ступать по асфальту тише, хотя он не мог ее слышать. Внутри было холодно и пусто, как бывает, когда долго готовишься к одному разговору, а получаешь совсем другой.
Дома она поставила чайник, достала из шкафа две чашки, потом убрала одну. Достала печенье, которое Виктор любил, и поставила на стол. Потом села и стала ждать.
Он вернулся в половине четвертого. Снял куртку, повесил на крючок, и Анна почувствовала запах хозяйственного мыла. Он был слабый, но она уже знала этот запах.
— Ты сегодня брал продукты? — спросила она.
Виктор на секунду задержался у вешалки.
— Купил по дороге.
— Творог, курицу и батон?
— А что, нельзя?
Он прошел на кухню, взял чашку, налил воды. Движения у него были обычные, спокойные, и от этого Анне стало еще хуже.
— Я видела тебя у дома на Садовой, — сказала она. — С пожилой женщиной.
Виктор поставил чашку. Не резко, а очень аккуратно, будто она была из тонкого стекла. Потом сел напротив, снял очки и протер платком.
— Это Зинаида Павловна, — сказал он. — Бывшая тёща.
Анна почему-то ждала, что он начнет оправдываться. Что скажет про дальнюю родственницу, про соседку, про чью-то просьбу. Но он сказал «бывшая тёща», и в кухне стало тихо.
— Ты к ней ездишь каждую субботу?
— Каждую, — сказал он. — Если что-то не случится.
— А что надо?
— Продукты. Лекарства. Иногда в поликлинику отвезти. Ручку починить, кран. Она одна живет.
Анна смотрела на его руки. Большие, с коротко остриженными ногтями, с трещиной на указательном пальце. Эти руки сегодня поправляли чужой платок.
— Почему ты мне не сказал?
Виктор молчал. За окном проехала машина, во дворе кто-то застучал по батарее. Он надел очки обратно и посмотрел не на Анну, а на стол.
— Я не думал, что это надо объяснять, — сказал он наконец.
— Четыре года?
— Она не любит, когда о ней говорят. И я не хотел...
Он замолчал.
— Чего не хотел?
— Что ты начнешь спрашивать, зачем мне это надо. Что буду выглядеть странно. Бывшая тёща, субботы, продукты. Я сам понимаю, как это звучит.
— Как это звучит?
— Не как у людей.
Анна вдруг поняла, что злится не на женщину в платке и не на творог. Она злится на то, как легко он вынес из их дома целую часть своей жизни. Свои субботы, свои продукты, свой аптечный чек, свой запах мыла. И считал, что так правильнее.
— То есть ты решил за меня, что я не пойму, — сказала она.
— Я решил, что не стоит грузить тебя чужими проблемами.
— Чужими?
— Зинаида Павловна не твоя родня.
— А ты мне не чужой.
Виктор поднял голову. Впервые за разговор он посмотрел ей в глаза, и Анна увидела, что он не оправдывается. Он просто не знает, что теперь делать.
— После развода с ее дочерью я еще год заезжал, — сказал он. — То лампочку поменять, то дверь. Потом привык. Она меня знает с двадцати пяти лет. Я не могу просто перестать.
— Я и не прошу перестать.
— А про что ты просишь?
Анна встала и убрала со стола печенье. Поставила чашку в раковину, хотя она была чистая. Потом обернулась.
— Я прошу не говорить мне «по делам», когда ты везешь курицу бывшей тёще. Я прошу не прятать чек в карман, будто это улика. И не решать за меня, что я могу понять, а что нет.
Виктор долго молчал. Потом сказал:
— Хочешь, поедем в следующую субботу вместе. Познакомлю.
Это прозвучало как одолжение, и оба это услышали. Анна покачала головой.
— Не хочу.
— Почему?
— Потому что я не хочу приезжать туда как проверяющая. Здравствуйте, я жена вашего бывшего зятя, покажите, что тут у вас происходит. Она этого не заслуживает. И я тоже.
Виктор кивнул. Не обиделся, не стал спорить. Просто кивнул, как человек, который привык, что решения бывают неприятными.
Вечером они смотрели телевизор. Виктор заснул в кресле, и Анна накрыла его пледом. Во сне у него было усталое лицо, и ей стало жалко его той жалостью, которая не отменяет обиды.
В следующую субботу он встал в обычное время. Анна пила чай на кухне, когда он появился в дверях с сумкой.
— Я к Зинаиде Павловне, — сказал он. — Отвезу продукты, потом в поликлинику. Вернусь, наверное, часа через три.
Он не говорил «по делам». Он стоял и ждал, что она ответит.
— Хорошо, — сказала Анна.
Он ушел. Дверь закрылась мягко.
На столе остался сегодняшний аптечный чек. Виктор положил его, когда собирал сумку, и не спрятал в карман. Синяя печать, список лекарств, сумма. Анна посмотрела на чек, потом на чашку с остывшим чаем.
Она не убрала бумажку. Пусть лежит. Не как улика. Как напоминание о том, что в их доме больше не будет «по делам», за которыми можно спрятать половину жизни.
За окном проехала машина. Анна встала, налила себе свежего чая и открыла книгу. Суббота у нее теперь тоже была своя.