За столом было шумно. Ольга рассказывала про свою школу, где директор снова затеял ремонт, Сергей подкладывал себе салат, Виктор разливал чай. Галина встала, чтобы достать из духовки пирог, и в этот момент муж сказал:
— Дачу я решил переписать на Сергея.
Рука с ножом замерла над противнем. Галина не сразу поняла, о чём он. Потом посмотрела на мужа, на Сергея, на Ольгу. Сергей сидел красный и смотрел в тарелку так внимательно, будто там было что-то написано.
— Когда? — спросила она.
— Что «когда»? — Виктор пожал плечами. — Это мой дом. Я так решил.
Пирог она всё-таки достала. Поставила на плиту, выключила духовку, вытерла руки о полотенце. За стол вернулась с тем же полотенцем в руках, не зная, куда его деть.
— Пап, — тихо сказал Сергей. — Может, не за столом.
— А чего тянуть? — Виктор разлил чай, будто объявил, что завтра едем за картошкой. — Всем всё понятно. Тебе тридцать восемь, у тебя двое пацанов. Дача простаивает. Пусть будет твоя.
Ольга смотрела на мать. Галина поставила полотенце на край стола и села.
Дача была записана на Виктора. От его родителей. Старый дом в Сосновке, участок шесть соток, яблони, которые ещё свёкор сажал. Виктор получил её в год их свадьбы, тридцать два года назад. Тогда дом был почти развалюхой: печь дымила, крыша текла, колодец пересох. Они приехали туда в первый раз в мае, молодые, с двумя сумками и топором.
Галина помнила, как красила стены в комнате. Краска была дешёвая, серая, и пахла так, что кружилась голова. Виктор тогда сказал: «Ничего, потом нормальную купим». Потом растянулось на годы.
Она вышла замуж в двадцать восемь, зная, что у Виктора есть сын от первого брака. Сергею было шесть. Первая жена Виктора уехала к матери в другой город и сына оставила ему. Галина не жаловалась. Она варила кашу, проверяла уроки, покупала ботинки. Потом родилась Ольга. Сергей приезжал на каникулы, потом реже, потом совсем взрослым — на выходные. Он называл её Галиной Петровной. Она никогда не настаивала на «маме».
Дача стояла пустая большую часть года. Виктор ездил туда редко: то работа, то спина, то настроения. Галина ездила каждое лето. Сажала, полола, закрывала банки, белила, чинила. Крышу перекрывали на её отпускные — она тогда три года откладывала с премий, хотела новую кухню, но крыша была важнее. Колодец чистили на её деньги. Теплицы ставили на её деньги. Яблони обрезали её руками.
Она никогда не считала это своим. Просто дача была общая, а значит, и заботы общие. Виктор не возражал. Он вообще редко возражал, когда она что-то делала. Его устраивало, что кто-то поддерживает порядок.
— Ты с ним советовался? — спросила Галина.
Виктор посмотрел на неё с удивлением:
— С кем?
— С Сергеем. Он в курсе?
Сергей поднял глаза. И Галина всё поняла раньше, чем он ответил.
— Мы в мае разговаривали, — сказал он тихо. — Папа сказал, что хочет переписать.
— В мае, — повторила Галина.
В мае Сергей приезжал на дачу. Они с Виктором чинили забор — старый совсем покосился. Галина тогда напекла пирожков, отправила их с собой, ещё подумала, что хорошо, когда сын помогает отцу. Они пробыли там два дня. Вечером пили чай на веранде, и Галина слышала, как они о чём-то говорят, но не вслушивалась. Мало ли о чём говорят мужчины.
— То есть вы это решили в мае, — сказала она. — А мне говоришь сейчас. За столом.
— А что, надо было отдельно? — Виктор начал раздражаться. — Это моя дача. На меня оформлена. Я имею право.
— Имеешь, — согласилась Галина.
Она смотрела на банки с огурцами, которые сама закрыла в прошлом августе. Три банки стояли в центре стола, она их открыла к ужину. Огурцы были крепкие, с листом смородины и чесноком. Она всегда закрывала одинаково, по одному рецепту, которому научилась у свёкрови.
— Мам, — сказала Ольга. — Ну ты же не против Сергея. Он же не чужой.
Галина перевела взгляд на дочь.
— Я не против Сергея.
— Тогда что? — Ольга развела руками. — Папа же не продаёт. Он просто передаёт сыну. Это нормально.
— Нормально, — кивнула Галина.
Сергей сидел ни живой ни мёртвый. Он был хороший мужик, спокойный, работящий, жену любил, детей растил. Галина никогда не держала на него зла. И сейчас не держала.
— Галина Петровна, — сказал он. — Я не просил.
— Знаю.
— Папа сам предложил. Я сказал, что не надо пока. Что вы с ним живите, пользуйтесь.
— Но ты согласился, — сказала Галина.
Сергей замолчал.
Она встала из-за стола. Прошла в прихожую, где на гвозде висела связка ключей. Дачный ключ был длинный, с потемневшей от времени бородкой. Галина сняла его с кольца и вернулась в комнату.
Положила ключ перед Сергеем. Тот не взял.
— Это что? — спросил Виктор.
— Ключ, — сказала Галина. — Раз отец решил отдать дачу Сергею, пусть будет его ключ. Мой там больше не нужен.
— Ты что, обиделась?
— Нет. Я просто больше туда не поеду.
За столом стало тихо. Ольга открыла рот, но ничего не сказала. Сергей смотрел на ключ, как на что-то опасное.
— Что значит не поедешь? — Виктор повысил голос. — Ты что, мне условия ставишь?
— Никаких условий, — сказала Галина. — Я тридцать два года туда ездила. Сажала, полола, крышу перекрывала, колодец чистила, банки закрывала. Ты хочешь отдать дачу сыну — отдавай. Это твоё право. Но я туда больше не поеду. Ни помогать, ни вкладывать, ни банки возить.
— Мам, — сказала Ольга. — Ну что ты как маленькая. Тебе что, жалко?
— Мне не жалко, — сказала Галина. — Мне просто надоело.
Она взяла со стола банку с огурцами и унесла в кухню. Поставила в холодильник, хотя обычно держала в кладовке. Потом вернулась и села. Ела она мало. Пирог так и остался на плите.
Виктор дулся. Он не привык, чтобы жена говорила такие вещи при детях. Обычно она молчала, а потом на кухне, ночью, тихо спрашивала: «Ты уверен?» И он отвечал: «Уверен». И она соглашалась.
Теперь она не спрашивала.
Сергей уехал первым. Он долго топтался в прихожей, потом сказал:
— Галина Петровна, я правда не хотел.
— Я знаю, Серёжа.
— Может, ключ оставить?
— Оставь. Он теперь твой.
Сергей положил ключ в карман. Уходя, обернулся:
— Приезжайте, если что. Просто так. Без ничего.
— Спасибо.
Ольга уехала следом. Она обняла мать на прощание, шепнула:
— Ты папу не зли. Он же не со зла.
Галина не ответила.
Остались они вдвоём. Виктор ушёл в комнату, включил телевизор, потом выключил, потом снова включил. Галина мыла посуду. Вода была горячая, почти обжигала руки. Она мыла тарелки долго, тщательно, хотя они были чистыми.
— Ты это серьёзно? — спросил Виктор из комнаты.
— Что?
— Что не поедешь.
— Серьёзно.
Он вышел на кухню, встал в дверях:
— И что, я один буду? Там дел на лето невпроворот. Теплицы, грядки, трава.
— Найми кого-нибудь, — сказала Галина. — Или Сергея попроси. Теперь его очередь.
Виктор смотрел на неё и не узнавал. Тридцать два года она была рядом, и он привык, что она всегда соглашается. Или почти всегда. А когда не соглашается, то тихо, не за столом, не при сыне.
— Ты это из-за того, что я не спросил? — догадался он.
Галина выключила воду. Вытерла руки.
— Я из-за того, что ты меня не увидел, — сказала она. — Ты видел Сергея, себя, даже первую жену. А меня — нет. Я для тебя была как та крыша. Вроде есть, вроде чинит, а своя она или нет — неважно.
— Ты преувеличиваешь.
— Может быть.
Она пошла спать. Виктор остался на кухне. Ночью она слышала, как он открывал холодильник, гремел чашкой, потом лёг. Лёг спиной к ней, как обычно, когда обижался.
Утром он встал раньше. Уехал на рынок, потом на дачу — один. Вернулся вечером уставший, злой, с пятнами на рубашке. Галина разогрела ужин, поставила перед ним. Он ел молча.
Так прошла неделя. Потом ещё одна. Виктор ездил на дачу по субботам и воскресеньям. Возвращался чернее тучи. Один раз сказал:
— Теплицы перекосило. Надо чинить.
Галина промолчала.
— И колодец опять с песком.
Она наливала чай.
— Ты меня слышишь?
— Слышу.
— И что?
— А что? — Галина села напротив. — Ты хозяин. Ты и решай.
Он хлопнул дверью и ушёл в комнату.
В августе Галина не стала закрывать банки. Раньше в это время кухня была заставлена кастрюлями, томатами, огурцами. Сейчас было пусто. Она купила в магазине две банки консервированных помидоров, поставила в шкаф. Виктор заметил, но не сказал ничего.
Через две недели приехал Сергей. Без предупреждения, в будний день, когда Виктор был на работе. Привёз банку мёда от знакомого пасечника.
— Галина Петровна, — сказал он с порога. — Я за ключом приехал. Но не за дачным.
— А за каким?
— Вы сказали, что не поедете. Я подумал, может, вы передумаете. Просто летом. Без всяких дел. Приедете, посидите.
Галина посмотрела на него. Он стоял в прихожей, большой, немолодой уже, с залысинами. Она помнила его шестилетним пацаном, который боялся темноты и просил оставить свет в коридоре.
— Не передумаю, — сказала она.
— Я так и понял.
— Но ты приезжай. Я не запрещаю. Раз отец решил отдать, ты и хозяин.
Сергей помялся.
— Папа сказал, вы из-за меня. Из-за того, что я знал и молчал.
— Не из-за тебя.
— А из-за чего?
Галина подумала. Могла бы сказать: из-за тридцати двух лет. Из-за крыши, колодца, яблонь. Из-за того, что её место в этой семье никто не считал. Но говорить этого Сергею не хотела.
— Из-за того, что меня не спросили, — сказала она. — Ты пойми. Если бы Виктор сказал: «Галь, мы тут с Серёжей подумали, может, отдать ему дачу?» — я бы, может, и согласилась. Не сразу, но согласилась. А он объявил. Как про погоду. И ты сидел рядом и знал.
— Я не мог сказать. Он же отец.
— Вот и я не могла. А теперь могу.
Сергей кивнул. Взял мёд, поставил на стол.
— Это вам. К чаю.
— Спасибо.
Он ушёл. Галина проводила его до двери, потом вернулась на кухню. Мёд был густой, тёмный, с запахом разнотравья. Она открыла банку, зачерпнула ложкой, попробовала. Сладко.
Вечером пришёл Виктор. Увидел мёд.
— Серёжа был?
— Был.
— Зачем?
— За ключом.
— За каким?
— За моим. Я сказала, что не поеду.
Виктор посмотрел на неё, потом на мёд, потом снова на неё.
— Ты что, ему пожаловалась?
— Нет. Он сам приехал.
— Значит, теперь он тебя жалеет. А я, выходит, злодей.
Галина не ответила. Она достала две чашки, поставила на стол. Налила чай. Одну поставила перед мужем.
— Пей, — сказала она. — Мёд хороший.
Он сел. Отхлебнул. Они сидели молча, и это молчание было не тяжёлым, а каким-то другим. Привычным, но с новым правилом внутри. Галина не знала, чем это закончится. Знала только, что на дачу она больше не поедет. И что в следующем году не будет ни банок, ни рассады, ни перекопанных грядок. Пусть Виктор сам решает, что с этим делать.
Она вымыла свою чашку и поставила её в шкаф. Его чашку оставила на столе. Пусть уберёт сам.