Вера Сергеевна вошла в комнату с корзиной белья и сразу увидела пустое место у окна. На полу остался светлый прямоугольник — там, где много лет стояла машинка. Рядом лежала забытая катушка с синей ниткой. Вера поставила корзину на пол и подошла ближе. Паркет под машинкой был темнее, чем вокруг, а в углу прямоугольника белела царапина от ножки.
Она еще стояла и смотрела, когда в комнату заглянул Николай.
— А, ты заметила, — сказал он спокойно. — Я отвез Ане. Ты же давно не пользуешься.
Вера не сразу обернулась. За окном соседский мальчишка гонял мяч по асфальту, и глухой стук отдавался в стекле.
— Ты отвез машинку? — переспросила она.
— Ну да. Аня давно хотела попробовать шить. У нее там комната большая, пустая. А у нас стоит без дела, место занимает.
— Ты не спросил.
Николай прошел к своему креслу, поправил подушку и только потом посмотрел на жену.
— А что спрашивать? Вера, она же лет десять стоит. Ты на ней не шьешь.
— Не шью, — согласилась Вера. — Но это моя машинка.
— Я не говорю, что не твоя. Я говорю, что она не используется. Ане как раз нужна. Что, лучше пусть пылится?
Вера наклонилась и подняла катушку. Синяя нитка была намотана неровно, с узелком. Она сама намотала ее прошлой зимой, когда хотела подшить шторы, но так и не собралась.
— Верни ее сегодня, — сказала Вера.
Николай уже включил телевизор. Пульт лежал у него на колене, и он щелкал каналы, не глядя на жену.
— Ты серьезно?
— Серьезно. Сегодня.
Он отложил пульт.
— Вера, ну что за детский сад. Я же не выбросил. Я отдал дочери. Своей дочери. Ты из-за железки хочешь устроить?
— Я не устраиваю, — сказала она. — Я прошу вернуть.
— А если она уже начала шить?
— Тогда пусть вернет вместе с тем, что нашила.
Николай посмотрел на нее внимательнее. Наверное, искал в лице привычное выражение, с которым она обычно сдавалась. Но Вера смотрела на пустое место у окна, и лицо у нее было непривычно спокойным.
— Ладно, — сказал он. — Позвоню. Только объясни, почему вдруг такая срочность.
— Потому что это моя вещь.
Она вышла из комнаты, не дожидаясь ответа. На кухне было тепло и пахло вчерашним супом. Вера набрала номер дочери. Гудки шли долго.
— Мам? Привет. Ты чего так поздно?
— Аня, машинка у тебя?
В трубке стало тихо. Потом дочь сказала осторожно:
— У меня. Папа привез днем. А что?
— Привези ее обратно, пожалуйста. Сегодня.
— Мам, что-то случилось?
Вера смотрела на кухонный стол, где лежала катушка. Синяя нитка выползла и тянулась по клеенке.
— Ничего не случилось. Я просто не разрешала ее отдавать.
— Папа сказал, ты не против.
— Он ошибся.
Аня помолчала. Вера слышала, как она дышит в трубку, и как где-то у нее на кухне тихо бормочет телевизор.
— Хорошо, — сказала Аня. — Я привезу. Через час буду.
— Спасибо.
— Мам... Я правда не знала.
— Я знаю. Привози.
Она положила трубку и еще немного постояла у стола. Потом достала из шкафа банку с крупой и стала пересыпать ее в другую банку, хотя необходимости в этом не было.
Машинка появилась в их доме задолго до Ани. Ее привезли из старой материной квартиры, когда Верина мать переехала в дом престарелых. Тогда Вера разобрала шкафы, отобрала самое нужное и среди этого самого нужного оказалась тяжелая ножная машинка в деревянном футляре. Мать шила на ней всю жизнь. В войну — солдатские подворотнички, потом — платья соседкам, потом — школьную форму Вере и ее брату.
Вера помнила, как мать садилась за машинку вечером, когда все уже легли. В комнате горела одна настольная лампа, и мать пригибалась к иголке, и маховик тихо поскрипывал. Вера засыпала под этот скрип и просыпалась под него же.
Потом мать состарилась, и машинка переехала к Вере. Тогда Ане было года три, и Вера шила на ней детские платья, распашонки и шторы в первую съемную квартиру. В девяностые, когда Николаю месяцами не платили зарплату, Вера брала заказы: подшивала брюки, перелицовывала пальто, шила чехлы на диваны. Машинка тогда казалась ей живой. Она тянула ткань, покусывала иголкой палец, если Вера спешила, и всегда доводила строчку до конца.
Николай знал эту историю. Он сам привозил машинку из старой квартиры, сам втаскивал ее на четвертый этаж, ругаясь на узкую лестницу. Тогда он сказал: «Хорошая вещь. Крепкая». И Вера запомнила, что он тогда, кажется, понимал.
Через час в дверь позвонили. Николай не встал. Вера открыла сама. Аня стояла на площадке с машинкой в руках. Она была в пальто, без шапки, и щеки у нее покраснели от холода. Машинка оказалась тяжелее, чем Аня думала, и она держала ее перед собой, как коробку с чем-то хрупким.
— Проходи, — сказала Вера.
Аня прошла в прихожую и поставила машинку на пол. Деревянный футляр глухо стукнул о линолеум.
— Я ее даже не распаковала, — сказала Аня. — Только крышку открыла. Посмотрела, что все на месте.
— Хорошо.
— Мам, я правда не знала, что она тебе так нужна. Папа сказал, ты сама предложила.
Вера сняла с вешалки плечики и повесила пальто дочери.
— Я не предлагала.
— Я поняла.
Из комнаты вышел Николай. Он был в домашних тапочках и старой футболке, и вид у него был обиженный.
— Ну что, привезла? — спросил он. — Довольна?
Вера не ответила. Она наклонилась, взялась за ручку футляра и подняла машинку. Тяжесть оттянула руку. Вера понесла ее в комнату, и Аня пошла следом.
— Куда ставить? — спросила Аня.
— Туда же, где стояла.
Вера поставила машинку на светлый прямоугольник. Ножки встали точно в прежние вмятины. Она открыла крышку. Внутри пахло машинным маслом и старой тканью. Металл был прохладным. На маховике осталась тонкая пыль.
Аня стояла рядом и смотрела.
— Красивая, — сказала она тихо. — Я думала, она просто старая.
— Она и есть старая, — ответила Вера. — Ей больше семидесяти лет.
— Я не про возраст. Я про то, что она... рабочая.
Вера провела пальцем по колесу. Оно провернулось с легким скрипом.
— Мать на ней шила, — сказала она. — Когда я маленькая была. Я под этот скрип засыпала.
Аня опустила глаза.
— Я не знала.
— Ты не виновата. Ты не забирала. Тебе привезли.
В комнату вошел Николай. Он остановился в дверях, посмотрел на машинку, потом на жену.
— Ну все, вернули. Может, теперь объяснишь, что это было?
Вера закрыла крышку и распрямилась.
— Это было то, что ты опять решил за меня.
— Я решил, что дочери нужнее. Что в этом такого?
— В этом то, что ты не спросил. Ты не сказал: «Вера, можно я отдам машинку Ане?» Ты просто взял и отвез.
— А ты бы разрешила?
Вера посмотрела на него.
— Не знаю. Но это был бы мой ответ.
Николай вздохнул и потер переносицу. Он делал так, когда считал разговор пустым.
— Вера, я же не выбросил. Я отдал своим. Что, лучше было на помойку?
— Ты слышишь, что я говорю? — спросила Вера. — Я не про помойку. Я про то, что ты снова решил без меня.
— Аня, скажи ты, — повернулся он к дочери. — Ты считаешь, что я неправ?
Аня переступила с ноги на ногу. Она стояла между родителями и явно не хотела быть судьей.
— Пап, я не знала, что мама против. Ты сказал, что она разрешила.
— Я так сказал, потому что был уверен.
— Ты был уверен, — повторила Вера. — А я нет.
Николай махнул рукой и вышел из комнаты. Через минуту в гостиной зазвучал телевизор — громче обычного.
Аня взяла пальто. Вера вышла ее проводить.
— Мам, — сказала Аня в прихожей. — Я правда не хотела. Я думала, это просто старая вещь, которую вам некуда деть.
— Я знаю.
— Мне неловко.
— Тебе не за что извиняться.
Аня надела шапку, потом обернулась.
— А папа... Он понял?
Вера посмотрела на закрытую дверь комнаты.
— Не знаю. Наверное, нет.
— Он сказал, что ты из-за железки.
— Он всегда так говорит, когда не хочет понять.
Аня ушла. Вера заперла дверь и вернулась в комнату. Машинка стояла на месте. Вера достала из шкафа старый чехол — серый, в мелкий цветочек, сшитый когда-то матерью из остатков ситца. Она накрыла машинку. Чехол лег неровно, один угол свисал, но Вера не стала поправлять.
Потом она села в кресло и долго смотрела на этот угол.
Вечером Николай пришел на кухню, когда Вера мыла посуду.
— Мир? — сказал он.
Вера выключила воду и вытерла руки полотенцем.
— Мир.
Он подошел и хотел обнять ее за плечи, но Вера отстранилась и взяла чашку.
— Чай будешь?
— Буду.
Она налила ему чай и поставила на стол. Себе не налила. Николай сел, отхлебнул и сказал:
— Ну согласись, ты преувеличила. Я же вернул.
— Ты не вернул. Ее Аня привезла.
— Какая разница?
— Такая.
Николай помолчал. Потом сказал:
— Я не понимаю, чего ты обиделась. Вроде все хорошо закончилось.
Вера смотрела на него и думала о том, что за тридцать восемь лет совместной жизни он так и не научился задавать ей самые простые вопросы. Не потому что был злым. Потому что привык, что она всегда согласится.
— Ничего, — сказала она. — Пей чай.
Ночью Вера проснулась. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал свет на потолок. Николай спал, отвернувшись к стене. Вера тихо встала, прошла босиком в комнату и включила торшер.
Машинка стояла под чехлом. Вера сняла чехол, открыла крышку и достала из ящичка шпульку. В ней оставалась синяя нитка. Вера вставила шпульку на место и покрутила маховик. Иголка поднялась и опустилась.
Она села рядом на стул и положила ладонь на деревянную крышку.
Завтра она позвонит Ане и скажет, что машинку можно взять. Но не так, как решил Николай — тайком, за спиной. А сама. И не насовсем. Пусть Аня приезжает и шьет, сколько хочет. Хоть каждый день. Вера даже освободит для нее угол в комнате.
А пока она сидела и слушала, как в соседней комнате спит муж. Он не проснется. Он так и не поймет, из-за чего был весь этот вечер. И Вера впервые за много лет подумала, что, может быть, и не надо, чтобы он понимал. Достаточно, что она сама наконец поняла.