Ключ Нина Аркадьевна достала еще на лестнице, но дверь открылась раньше — из прихожей тянуло чужим парфюмом и запахом пыли, поднятой с антресолей. В коридоре стояли незнакомые белые кроссовки, рядом — сумка с логотипом мебельного салона, а из комнаты сына доносились голоса: мужской, низкий, и девичий, тонкий и веселый.
Она поставила на полку сумку с рынком — помидоры, укроп, творог в бумажном пакете — и прошла по коридору.
Дверь в бывшую детскую была распахнута настежь. Виктор Семёнович, в домашней клетчатой рубахе, отодвигал от окна ее швейную машинку — ту самую, которую они вместе покупали в кредит одиннадцать лет назад. Машинка ехала по полу на войлочных подкладках, тяжело, с натугой, и от этого звука у Нины Аркадьевны свело скулы.
У окна, спиной к ней, стояла Полина. Внучка держала рулетку, прикладывала ее к подоконнику и что-то записывала в телефон.
— Бабушка! — Полина обернулась первой, и лицо у нее было счастливое, даже сияющее. — Ой, я думала, вы в мастерской. Смотрите, тут три метра двадцать по стене, если считать до двери.
— Здравствуй, — сказала Нина Аркадьевна.
Она услышала собственный голос и удивилась, какой он ровный.
Виктор Семёнович выпрямился, вытер ладони о штаны.
— Нина, мы тут с Полиной прикидываем. Шкаф закажем угловой, чтобы не громоздить. Стол письменный к окну — она любит у окна заниматься.
— Я люблю у окна, — подтвердила Полина и снова приложила рулетку. — Деда, а если кровать вдоль этой стены, останется проход?
— Останется, — сказал он.
Нина Аркадьевна стояла в дверях и смотрела на комнату, которую знала наизусть. Швейная машинка, отодвинутая к середине, теперь стояла посреди пола, как брошенный чемодан. Стол-раскройка был сдвинут к дивану. На подоконнике еще утром лежали коробки с остатками осенней партии — лен, две штуки костюмной ткани, — и коробок этих на подоконнике больше не было. И полки над столом тоже больше не было. На стене остался светлый прямоугольник и четыре дырки от дюбелей.
— А где полка? — спросила она.
— Я снял, — сказал Виктор Семёнович. — Она же мешать будет. Вечером в кладовку отнесу.
— В кладовку.
— Ну а куда ее.
Полина ничего не заметила. Она ходила по комнате, прикладывала рулетку к стене, к другой стене, что-то считала в телефоне и приговаривала, что обои здесь еще вполне ничего, только посветлее бы.
— Бабушка, а вы не против, если я абажур поменяю? — спросила она. — Тут старый совсем.
— Не против, — сказала Нина Аркадьевна.
Она вышла на кухню и налила воды в чайник. Руки слушались, вода не расплескалась. За окном во дворе кто-то гонял мяч, и звук отскакивал от стен дома.
Через минуту на кухню пришла Полина, села на табурет и положила рулетку на стол.
— Бабушка, спасибо вам. Правда. Я даже не ожидала, что вы так быстро согласитесь.
— Так быстро, — повторила Нина Аркадьевна.
— Ну деда же написал, что вы сами предложили. Я сначала не поверила. Думаю, у бабушки же мастерская, как она без нее. А потом деда сказал, что вы давно хотели перебраться в спальню. Что вам там даже удобнее будет, у окна.
Чайник щелкнул. Нина Аркадьевна сняла его с подставки и налила в чашку, хотя чай не заваривала.
— Полина, — сказала она. — А когда ты от комнаты отказалась?
— Вчера. Я же за август уже заплатила, но хозяева обещали часть вернуть. Там задаток за осень был, но ничего. Деда сказал, к сентябрю можно переезжать.
— Задаток.
— Ну да, две недели вперед. Ерунда.
Она говорила «ерунда» легко, потому что за нее платили родители, и деньги эти были не ее, а чужие, семейные, и в этом «ерунда» слышалось то, чего Нина Аркадьевна не могла ей объяснить: за все в жизни кто-то платит, и не всегда деньгами, которые легко назвать ерундой.
— А мебель когда? — спросила она.
— В четверг привезут! — Полина просияла. — Мы на распродаже взяли, последний комплект. Шкаф, стол, кровать. Деда половину внес, я половину со стипендии и с подработки.
— В четверг.
— Ага. Там сборка часов пять, но мы с дедой сами. Вы не переживайте, мы все уберем.
Нина Аркадьевна посмотрела на чашку. В ней был просто кипяток, и от него шел пар.
Она подумала о том, что заказов у нее сейчас на три недели вперед. Осенняя партия — школьная форма для двух постоянных клиенток, подгонка костюмов для женщины с соседнего этажа, чей сын женится в сентябре, и три платья, обещанных к первому числу. Машинка старая, но она ее знает, и отпариватель работает, и все это стоит в комнате, которую она одиннадцать лет называла «пока что моей».
Сначала эта комната была сыновей. Потом сын женился и уехал, и комната два года стояла с его плакатами и разобранным диваном. Потом Нина Аркадьевна поставила туда машинку — временно, пока не найдет место получше. Потом это «временно» как-то само собой превратилось в постоянное, и никто в семье не пересматривал этого решения, потому что деньги, которые она зарабатывала шитьем, шли на лекарства для ее матери, потом на ремонт машинки, потом на зубной протез для Виктора Семёновича, и никто не спрашивал, откуда они берутся. Привыкли, что бабушка «немножко подрабатывает».
За одиннадцать лет у нее было двенадцать постоянных клиенток. Это не «немножко». Это по две-три тысячи за вещь, а иногда и больше, и в сентябре, когда все идут в школу и на свадьбы, — самое дорогое время.
— Полиночка, — сказала она. — А ты не спросила, удобно ли мне?
— Что? — Полина подняла брови. — Деда же сказал...
И осеклась. Не потому, что поняла, а потому, что услышала в голосе бабушки что-то, чего раньше не слышала.
— А он сказал, — проговорила Нина Аркадьевна, — что я согласна.
— Он написал, что вы сами предложили.
— Покажи.
Полина достала телефон, немного помедлила, но потом все-таки нашла переписку и развернула экран к бабушке. Нина Аркадьевна надела очки, которые висели у нее на шнурке, и стала читать.
Сообщение было отправлено две недели назад, в четверг, в четыре часа дня. Виктор Семёнович писал, что «бабушка согласна, она давно хотела перебраться в спальню, там у нее будет своя половина». Дальше — что «Полине надо думать о будущем, а не мыкаться по съемным углам, когда в семье есть своя квартира». И последняя строчка: «в четверг привезем, готовься».
— Бабушка, — тихо сказала Полина. — Я правда думала...
— Я знаю, — сказала Нина Аркадьевна. — Ты не виновата.
Она сняла очки и положила их на стол.
Двадцать лет назад они с Виктором Семёновичем решили, что большие вещи решают вместе. Так и было, пока вещи эти не касались его родни: тогда он решал сам, а ей сообщал постфактум, и всегда выходило так, что она жадная, а он щедрый.
Тогда в комнату вошел Виктор Семёнович, встал в дверях и сказал весело:
— Ну что, обсудили? Полина, ты не забудь спросить у мамы, какого цвета покрывало. Пусть подумает.
— Я не соглашалась, — сказала Нина Аркадьевна.
Она произнесла это не громко. Просто сказала — и в кухне стало тихо.
— В смысле? — не понял он.
— Я не соглашалась отдавать комнату. Я про это узнала десять минут назад, когда вошла и увидела, что ты мою машинку двигаешь.
Виктор Семёнович посмотрел на Полину, потом на жену. В его лице не было злости — было непонимание, как у человека, который искренне считал, что делает хорошее дело, а его за это ругают.
— Нина, ну ты чего. Это же не чужие люди. Это внучка.
— Это моя комната, — сказала она. — Там мои заказы. Там три платья к первому числу.
— Перенесем машинку в спальню. Там места хватит.
— Не хватит. Там кровать и шкаф. И отпариватель куда?
— В кладовку.
— В кладовку сейчас складывают твои удочки и мойки для дачи.
— Ну значит, на балкон.
Нина Аркадьевна посмотрела на него и вдруг поняла, что он говорит с ней как с человеком, который обязан согласиться, потому что дело уже сделано и назад хода нет. Он не сердился. Он просто не мог представить, что она скажет «нет», — как не представляют, что чайник не закипит.
— Витя, — сказала она. — Ты написал Полине, что я сама предложила.
— Ну а что я должен был написать? Что мы подумаем? Пока думаем, комнату сдадут.
— Ты должен был спросить меня.
— Я спрашивал.
— Когда?
— Ну, — он подумал, — я спрашивал, как ты относишься к тому, чтобы помочь Полине.
— Я говорила, что помочь можно деньгами. Я не говорила отдавать комнату.
Полина сидела на табурете, опустив глаза, и крутила в пальцах рулетку. Лента выскочила, дзынькнула и уехала под стол. Она полезла за ней и стукнулась головой о столешницу.
— Ой.
— Не ушиблась? — спросила Нина Аркадьевна.
— Не.
Виктор Семёнович вышел из кухни, и было слышно, как он ходит по коридору, как хлопает дверцей шкафа, как что-то переставляет.
Вечером позвонил сын. Нина Аркадьевна стояла у окна и слушала, как в трубке звучит его бодрый голос: спасибо, мам, вы с папой молодцы, Полине теперь легче будет, а то она в той комнате и спала-то на раскладушке, и вообще, задаток за осень уже вернули только половину, ну да ладно, зато теперь все по-семейному.
— Сынок, — сказала она. — А ты знал, что папа мне не сказал?
— В смысле не сказал? Он сказал, что вы вместе решили.
— Он решил.
На том конце помолчали.
— Ну мам, — сказал сын. — Ну что теперь. Мебель заказана.
Она положила трубку и постояла еще немного, глядя в стекло. Отражение было мутное — женщина в домашнем халате, с усталым лицом, и рядом, в глубине комнаты, за спиной, Виктор Семёнович складывал в пакет ее коробки с подоконника.
— В четверг привезут, — сказал он громко. — Вопрос закрыт.
Нина Аркадьевна обернулась.
— Витя, — сказала она. — Ты сейчас опять решил за меня.
— Я решил за нас обоих. Потому что ты будешь думать до зимы.
— Я думаю не медленно. Я думаю, пока меня не спросят.
Он махнул рукой и ушел в спальню.
Утром Нина Аркадьевна позвонила в мебельный салон. Она нашла номер в интернете, долго слушала музыку в трубке, потом сказала девушке с приятным голосом, что доставку по адресу нужно перенести — она пока не готова принять товар. Девушка уточнила фамилию, номер заказа и предложила ближайшую дату через две недели.
— Через две недели, — согласилась Нина Аркадьевна. — Пока так.
Потом она набрала Полину.
— Бабушка, я все понимаю, — быстро сказала внучка. — Правда. Я уже маме сказала, что мы, наверное, поторопились.
— Никто не поторопился, — сказала Нина Аркадьевна. — Приезжай в субботу к обеду. С мамой и папой. Поговорим все вместе.
— А деда?
— И деда.
В субботу за столом сидели шестеро: она с Виктором Семёновичем, сын с невесткой и Полина. Невестка принесла торт, но никто его не открыл. Нина Аркадьевна поставила чайник и села.
— Я скажу коротко, — начала она. — Комната отдана не будет.
— Мам, — сказал сын.
— Дослушай. Я не отказываю Полине. Я отказываю твоему отцу в праве говорить за меня.
Она посмотрела на мужа. Виктор Семёнович сидел прямо, как на собрании, и молчал.
— В этой комнате я работаю одиннадцать лет. Я не говорю, что это святое место. Я говорю, что если мы решаем, что я оттуда съезжаю, то решаем это вместе и заранее. А не так, что я захожу с рынка, а у меня уже полку сняли и машинку двигают.
— Нина, — сказал Виктор Семёнович, — ну я же хотел как лучше.
— Я знаю, что ты хотел как лучше. Ты всегда хочешь как лучше. Только почему-то за мой счет.
В кухне стало тихо. Невестка смотрела в стол. Полина — на бабушку, и в ее глазах не было обиды, было что-то другое, взрослое.
— Что мы можем сделать, — продолжила Нина Аркадьевна. — Во-первых, я готова помогать с арендой. Полгода буду доплачивать часть из того, что зарабатываю. Не много, но это мое, и я это даю сама.
— Бабушка, не надо, — сказала Полина.
— Надо. Во-вторых, если тебе нужно остаться на сессию или на практике, приезжай. Поставим раскладушку, места хватит. Но мастерская остается.
— А как же мебель? — спросил сын.
— Мебель подождет. Или сдадим обратно, разберетесь с магазином. Я доставку перенесла, не переживай.
Виктор Семёнович впервые за все утро поднял на нее глаза.
— Ты перенесла.
— Перенесла, — сказала она. — Ты же любишь ставить перед фактом. Вот я поставила.
Он не нашелся что сказать. И это было, пожалуй, впервые за сорок два года их совместной жизни.
— Витя, — сказала она мягче. — Я не с тобой воюю. Я просто не хочу больше узнавать о своей жизни от внучки. Понимаешь?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Я думал, ты обрадуешься.
— Я бы обрадовалась, если бы ты спросил.
Через неделю Полина переехала в свою прежнюю съемную комнату. Задаток за осень ей вернули не полностью — хозяева удержали половину, и об этом говорили вслух, не сглаживая. Полина не плакала и никого не винила. Она только сказала деду на прощание, когда он помогал ей нести сумку:
— Деда, в следующий раз не говори за бабушку, ладно? Мне же потом неудобно.
Виктор Семёнович кивнул. Лицо у него было странное — не злое, а как будто он впервые увидел себя со стороны и не очень себе понравился.
С сыном и невесткой разговор был коротким. Невестка сказала: «Ну, мы поняли», — и больше к этому не возвращалась. Обида осталась, но и разговоры прекратились.
В воскресенье Полина приехала с тортом, который наконец открыли, и с той же самой рулеткой. Она ходила по комнате, прикладывала ее к стене и говорила:
— Бабушка, а тут у меня полка влезет? Я хочу над столом.
— Влезет, — сказала Нина Аркадьевна.
Она вернула машинку к окну, поставила коробки на подоконник, а на дверь повесила лист с расписанием заказов: три платья к первому числу, костюм к свадьбе, школьная форма. Бумага была приклеена скотчем и выглядела не очень красиво, но теперь всякий, кто заходил в комнату, видел, что это не склад старья, а работа.
Виктор Семёнович заглянул в дверь, прочитал список и сказал:
— В следующий раз спрошу.
Он не извинялся. Просто сказал — и пошел на кухню ставить чайник, и это тоже было впервые за много лет: раньше чайник всегда ставила она.
Нина Аркадьевна подошла к окну и включила машинку. Она загудела, ровно и знакомо, и Полина, стоявшая в дверях с рулеткой, улыбнулась.
— Бабушка, — сказала она. — А вы правда на меня не сердитесь?
— Я на тебя не сержусь, — сказала Нина Аркадьевна и подложила под лапку первый кусок ткани. — Я на тебя никогда не сердилась.
За окном во дворе снова гоняли мяч, и звук отскакивал от стен так же, как в тот день, когда она вошла в квартиру с помидорами и укропом и увидела свою жизнь, переставленную чужими руками. Только теперь машинка стояла на своем месте, и лист с заказами висел на двери, и можно было приниматься за работу.