Нина Андреевна в третий раз проверила билеты. Четырнадцать сорок, второй вагон, места седьмое и восьмое. Пересадку она выписала на отдельный листок и подчеркнула красным: сорок минут, чтобы Виктор Петрович не начал в незнакомом городе спрашивать дорогу у каждого встречного.
Чемодан стоял в прихожей, собранный ещё с вечера. Жёлтая бирка на ручке, старые тапочки в боковом кармане, книга, которая ехала с ней третий год и всё не дочитывалась.
— Серёга у нас поживёт, — сказал муж из кухни.
Она не сразу поняла.
— Поживёт?
— Ну да. После развода. Несколько дней.
— Когда несколько дней?
— Завтра приедет. Утром.
Билеты лежали у неё в руках. Нина Андреевна посмотрела на верхний — четырнадцать сорок — и положила его на тумбочку, к ключам, которые тоже надо было не забыть.
— У нас поезд завтра в четырнадцать сорок.
— Знаю, — Виктор Петрович помешал ложкой в чашке. — Сдашь.
— Сдать недолго. Вернут не всё.
— Ну не всё. Не беда.
— Я это собирала с прошлой осени.
— Нина. — Он наконец поднял глаза. — У человека горе.
Горе было у Серёжи. Но чашку почему-то держала она.
Разговор дальше не шёл, и это тоже было привычно. В их доме тридцать девять лет работало одно правило: если Виктор Петрович решил, обсуждать больше нечего. Решение уже стояло, как шкаф, и обходить его приходилось ей. Отпуск в две тысячи девятом отменили так же — тогда у его матери сломалась рука, и они вернулись из санатория на четвёртый день. Потом была дача, потом ремонт у брата, потом коробки племянника, которые прожили в Ксюшиной комнате полтора года.
Ксюша теперь жила в Петербурге и приезжала дважды в год. Комната стояла пустая, если не считать шкафа с её книгами, гладильной доски и швейной машинки, за которую Нина Андреевна садилась всё реже. Именно там и должен был жить Серёжа: диван-кровать, старая лампа, окно во двор.
Поездку она придумала сама. Полгода вела отчёты у Ирины, у которой небольшой магазин, — на дому, по вечерам, по восемь тысяч в месяц, — и складывала деньги в конверт за коробкой из-под печенья. Виктор Петрович знал. Он говорил: «Ну езжай, чего ты». Сам он к поездке относился примерно как к походу в поликлинику: надо — значит, надо, но радости немного. Нина Андреевна всё равно радовалась. Она уже знала, где на набережной стоят лавки, и что по утрам туда приходит женщина с творожными ватрушками, и что в гостинице на третьем этаже есть балкон, с которого видно воду.
Вечером она пошла выключить свет в большой комнате. Дверь на балкон была приоткрыта, и оттуда слышался голос мужа — негромкий, спокойный, каким он всегда говорил по телефону с роднёй.
— ...да я ещё в среду сказал: приезжай. Нормально всё, не переживай.
Нина Андреевна стояла в темноте и держала руку на выключателе.
В среду. Значит, не сегодня придумал. Значит, три дня ходил по этой квартире, пил чай, спрашивал, не забыла ли она зарядку, — и знал.
Она дошла до кухни, налила воды и села. За окном кто-то выгуливал собаку, и слышно было, как во дворе ругаются двое из третьего подъезда. Обычный вечер. Только теперь у него появилось второе дно.
Телефон зазвонил в половине десятого. Номер был незнакомый, и она ответила, потому что в это время обычно звонили не по делу.
— Нин, это Серёжа. Я, наверное, не вовремя.
— Нормально, Серёж.
— Мне Витя сказал, что можно к вам. Я только сейчас сообразил, что у вас же поездка. Он говорил, вы никуда не собрались.
— Так и говорил?
— Ну не так, — Серёжа замялся. — Он сказал, что это неважно.
Нина Андреевна посмотрела на листок с пересадкой, который так и лежал на тумбочке, под билетами.
— А что у тебя с жильём? — спросила она.
— Да нормально. У Юрки на кухне. Он в понедельник возвращается из командировки, я к тому времени уже… — Тут он замолчал, потому что говорить дальше было нечего. — Квартира Ольгина, от её родителей. Я туда не претендую, ты не подумай. Ушёл с двумя сумками, и всё.
— А сын?
— А что сын. Он в Екатеринбурге, у него своя жизнь. Я его не дёргаю.
Нина Андреевна слышала, как он дышит в трубку, — с той самой виноватой осторожностью, с какой люди просят о помощи, заранее соглашаясь, что им откажут.
— Позвони Вале, — сказала она.
— Валя со мной четыре года не разговаривает.
— Знаю. Позвони.
Он не позвонил. В трубке стало тихо, потом он сказал:
— Я не буду. Она мне этого не забудет. Я тогда не приехал, когда мать совсем плохая была. Я боялся, Нин.
— Я знаю, — сказала Нина Андреевна. — Я сама позвоню.
Валентина — сестра мужа, старшая — жила на другом конце города, в двушке, где одна комната давно стояла под закрытой дверью. Раньше там жил её муж, потом не стало мужа, и комната осталась. Нина Андреевна виделась с Валей дважды в год, на поминках и на днях рождения, и разговаривали они всегда вежливо и ни о чём.
— Валя, это Нина.
— Что случилось?
— Серёга развёлся. Ушёл, жить ему негде. У тебя комната стоит.
Валя долго молчала. В трубке шумел телевизор, и было слышно, как она перекладывает пульт.
— Ему?
— Ему.
— А почему ты мне звонишь, а не он?
— Потому что он думает, что ты его не пустишь.
— Правильно думает, — сказала Валя и положила трубку так, что стало понятно: не сегодня.
Нина Андреевна выключила свет на кухне и пошла в спальню. Виктор Петрович уже лежал, укрывшись до подбородка, как человек, у которого всё решено.
— Я Вале звонила, — сказала она.
Он повернулся к стене.
— Зачем?
— Затем.
Утром Валя перезвонила сама, в восемь с минутами, когда Нина Андреевна чистила картошку, потому что картошка была, и её надо было доесть до отъезда.
— Пусть приезжает, — сказала Валя. — Комната пустая, я в ней даже пыль не вытираю. Но пусть сам позвонит. Я его уговаривать не буду. И скажи ему, что я с ним не помирилась. Я просто не люблю, когда человек ночует на чужой кухне.
Нина Андреевна положила картошку в воду и вытерла руки.
Разговор с мужем получился коротким. Она не кричала. Кричать было поздно и незачем.
— Билеты я не сдаю, — сказала она.
— Нина.
— Я тебя выслушала. Теперь ты послушай. Серёжа едет к Вале. Я с ней договорилась, он должен ей позвонить сам. Такси я вызвала, машина будет в двенадцать.
— Ты хоть спросила меня?
— Спросила. Вчера. Ты просто ответил в среду.
Он открыл рот и закрыл. Так у него бывало, когда в споре не находилось нужного слова, а признать чужую правоту мешало что-то старое, ещё отцовское.
— Он мне брат, — сказал он наконец.
— И мне не чужой. Его никто не бросает. Но пятиться в поездке я не буду.
Серёжа приехал в четверть двенадцатого — с двумя сумками, в помятой куртке, с тем растерянным лицом, какое бывает у людей, впервые за много лет оставшихся без своей посуды, своих тапок и своего места за столом. Увидел чемодан в прихожей, остановился.
— Я, может, зря приехал.
Виктор Петрович молчал, глядя куда-то в сторону лифта. Нина Андреевна вышла к гостю и сказала ровно то, что собиралась сказать.
— Серёж, комната у Вали. Я с ней вчера поговорила, она тебя ждёт к обеду. Она просила, чтобы ты позвонил сам. Такси придёт через двадцать минут, я его на тебя заказала, оно довезёт до подъезда.
Он смотрел на неё и на брата, и было видно, как в нём борются две вещи: обида, что решили за него, и облегчение, что решили.
— Она же мне не простила.
— Она сказала: «Я с ним не помирилась, но пусть приезжает». Это не одно и то же. Иди позвони, время есть.
Серёжа достал телефон и вышел на площадку. Виктор Петрович тихо сказал:
— Неудобно получилось.
— Получилось.
— Я не думал, что ты так.
— Ты вообще не думал, — ответила она без злости. — Ты привык, что я всегда где-нибудь рядом и подожду.
Машина пришла вовремя. Нина Андреевна вынесла Серёжины сумки на площадку, он подхватил их, замялся и вдруг сказал:
— Нин, спасибо.
— Езжай. И материно не вспоминай при ней сразу, понял? Потом.
— Понял.
Дверь закрылась. В прихожей стало тихо и просторно. Чемодан стоял у порога, билеты лежали на тумбочке, пересадка была подчёркнута красным.
Виктор Петрович собирал свою сумку сам. Это заняло у него сорок минут, в течение которых из спальни доносилось шелестение пакетов и одно негромкое «где у нас...». Он взял три свитера, два из которых были летние, и забыл зубную щётку. Нина Андреевна видела, что забыл, и не встала с места. Раньше она обязательно встала бы.
В поезде он дулся почти до самого Иванова, смотрел в окно, потом достал из своей сумки бутерброды — сам, между прочим, нарезал, — и один молча протянул ей.
— Ты могла меня предупредить, — сказал он.
— Я предупредила.
— Я про другое. Надо было сказать, что ты уже с Валей договорилась. До того, как при нём.
— А ты бы поехал?
Он не ответил и стал смотреть на столбы.
Городок на Волге оказался таким же, как на фотографиях: серые крыши, вода, лодки у берега, тишина, от которой в первый час немного гудит в ушах. В гостинице им дали третий этаж, и балкон там действительно был — маленький, с коваными перилами, весь увитый чем-то сухим и жёлтым.
Виктор Петрович ушёл за зубной щёткой и вернулся не скоро. Потом позвонил какой-то женщине и долго объяснял, где в корпусе находится горячая вода. Потом сел на кровать и сказал:
— Серёга дозвонился. Валя его пустила. Он говорит, что у неё даже занавески на окне целые.
— Хорошо.
— Он в четверг хотел к нам.
— В четверг не надо, — сказала Нина Андреевна, разбирая чемодан. — В пятницу. И на неделю, а не «на сколько получится». У нас в конце месяца Ксюша приедет.
Он кивнул. Ссылаться на Ксюшу оказалось удобно, и они оба это понимали: дочь тут была ни при чём, просто у срока наконец появилась граница.
Вечером они пошли к воде. На набережной горели редкие фонари, и пахло тиной и дымом — кто-то жег листья. У ларька Виктор Петрович остановился и купил ей ватрушку с творогом. Такую же, какую она брала в том самом санатории в две тысячи девятом, из которого они уехали на четвёртый день.
Она взяла. Они пошли дальше вдоль берега, и он всю дорогу молчал, а она не спрашивала, о чём он молчит.
Поездка получилась четыре дня. Нина Андреевна дочитала книгу и не стала начинать новую. Перед выходом она достала блокнот и записала в нём две даты: когда вернётся из поездки и когда Серёжа переезжает к ним. Между этими датами стоял ровный пробел, и она подумала, что впервые за много лет этот пробел принадлежит только ей.