Балконная дверь заела на полпути, и Нина Петровна толкнула её плечом. Обычно в это время на балконе не было ничего, кроме банок, сушилки да ящика с инструментом покойного мужа. Сейчас дверь дальше не пошла.
Белый шкаф стоял торцом ко входу. Три дверцы, круглые металлические ручки, обрывок скотча на верхнем углу с куском штрихкода. Новый или почти новый, из тех, что собирают из коробки за вечер.
Нина Петровна постояла, держась за ручку. Потом обошла шкаф по краю, задев плечом сушилку с двумя парами чужих джинсов, и посмотрела вдоль балкона. Полки, которые Пётр Ильич сколотил, когда Антону было шесть, сдвинули к самому краю. Банки с огурцами стояли в картонной коробке из-под телевизора, у половины крышек отломились ушки. Ящик с инструментом пропал совсем — ни плоскогубцев, ни изоленты, ни старых ключей от гаража.
Она вернулась в комнату и закрыла балконную дверь, хотя всегда держала её открытой. Села на диван, не снимая куртки. Смотрела в пол.
Три недели. Ровно три недели назад Даша стояла в прихожей с чемоданом и говорила быстро, как говорят, когда боятся услышать отказ: хозяин продал квартиру, съехать попросили в три дня, а студия у подруги освободится вот-вот. «Тёть Нин, нам буквально до понедельника». Тогда она говорила «нам», хотя стояла одна. Нина Петровна и тогда это заметила, а всё равно пустила.
Она не сразу сумела вспомнить, в какой день квартира перестала быть её собственной. Вспоминались мелочи, каждая по отдельности — не повод для скандала.
Коробки появились на второй день. Две, потом ещё три. Даша ставила их в прихожей и говорила: «Я потом разберу». Разобрала одну, с обувью. Остальные так и стояли углом, об который Нина Петровна каждый вечер ушибала бедро.
На пятый день в квартире появился Максим. Сначала остался ночевать раз, потом два. На кухне откуда-то взялась микроволновка, которую он принёс, сказав с улыбкой: «У вас старая капала». Микроволновка была новая, на три программы. Нина Петровна его поблагодарила.
На девятый день Даша сменила в комнате Антона шторы. Старые, коричневые, висели с восемьдесят девятого года, выгорели до цвета чая. Даша сказала: «Тёть Нин, ну не в таких же жить». Нина Петровна промолчала. Откровенно говоря, ей было приятно: за двадцать лет никто не предложил ей сменить шторы.
На двенадцатый день Даша спросила, можно ли переставить шифоньер. На четырнадцатый пришёл интернет-мастер и подключил в комнате Антона второй роутер — «у нас тут не ловит».
Дальше Нина Петровна считать перестала. Шкаф на балконе она обнаружила только теперь, когда пошла за банкой огурцов. Как он там оказался, не знала. Балконную дверь она открывала раз в неделю, за банкой, и никогда больше; на той неделе один день провела в поликлинике, вернулась к вечеру и сразу легла. Шкаф могли внести и собрать в любой из этих дней, и через закрытую дверь она вряд ли бы что услышала.
Ключ повернулся в замке в половине седьмого. Нина Петровна в это время чистила картошку, хотя ужинала обычно раньше.
Даша вошла и сразу прошла в комнату, не разуваясь. Так ходят у себя дома. Максим задержался в прихожей, аккуратно составил ботинки, поправил их носком к стене. Он всегда был вежливый, и это почему-то раздражало сильнее всего.
— Чей на балконе шкаф? — спросила Нина Петровна.
Даша обернулась не сразу.
— Наш. Ну, мой. Мне негде было вешать вещи, я тебе говорила.
— Ты не говорила.
— Я говорила. Ты просто не слышала.
Нина Петровна положила нож на доску.
— Даш. Ты сказала — до понедельника. Какой сегодня день недели, ты знаешь?
— Тёть Нин, ну мы почти закончили. У Ксюши студия ещё не готова.
— «Ещё не готова» — это было две недели назад.
Максим вышел из прихожей, посмотрел на обеих, но в разговор не вступил. Отошёл к окну и стоял там, как гость. Значит, он понимал разницу между гостем и хозяином. Это почему-то придало Нине Петровне сил.
— К воскресенью, — сказала она. — Шкаф и коробки вывезете. Ключи оставишь на столе.
Даша замерла на середине комнаты.
— Что?
— К воскресенью. Четыре дня у вас есть.
— Ты меня выгоняешь?
— Я не выгоняю. Я возвращаю дом в прежнее состояние.
Даша засмеялась — коротко, невесело, глядя на Максима, будто искала сочувствия. Максим смотрел в пол.
— Я не чужая, тёть Нин. Ты вообще слышишь, что говоришь? Я дочь твоего брата. У тебя комната стоит пустая. Антон приезжает раз в год, и то с женой. Тебе что, тяжело?
Вот тут Нина Петровна и поняла. Не шкаф, не коробки. Даша не считала «до понедельника» сроком. Ни тогда, когда стояла в прихожей с чемоданом, ни через неделю, ни сейчас. Для неё это было слово из вежливости, за которым ничего не стоит.
— А если Антон приедет в июне? — спросила Нина Петровна, чтобы проверить.
— Ну в июне ещё три месяца. К июню мы точно переедем.
Три месяца. Нина Петровна вспомнила, как полгода назад на дне рождения сказала за столом, ни к кому особенно не обращаясь: «Приезжала бы чаще, места много». Сказала от одиночества, между салатом и чаем. И вот теперь эта фраза сидела на её балконе белым шкафом.
— К воскресенью, — повторила она. — Ключи на стол.
— Ты серьёзно.
— Да.
Даша пошла в комнату собирать не вещи, а себя — так, во всяком случае, это выглядело. Через пять минут она вышла уже в куртке и с сумкой.
— Я позвоню папе.
— Позвони.
Дверь она придержала и хлопнула с силой, на какую имеет право человек, у которого что-то отняли. Максим вышел следом, тихо. В прихожей, натягивая ботинок, он сказал:
— Извините.
Ответить на это Нина Петровна не нашлась. Она стояла посреди кухни и держала в руках нож, который только что положила.
Брат, Виктор, позвонил вечером. Голос у него был обиженный, как в детстве, когда делили велосипед.
— Нин, ты чего это ребёнка выгоняешь?
— Ей двадцать семь.
— Она дочь моя.
— А квартира моя.
Пауза получилась длинная. Она слышала, как он дышит в трубку.
— Ну ты даёшь, Нин. Мы же родные.
— Вот поэтому я три недели и ждала.
— У неё ипотека не получается, у Максима с работой непонятно. Они же не просто так.
— Я знаю, что не просто так. Я в курсе и про ипотеку, и про Максима. Но у меня тоже есть жизнь, Витя. И она проходит не на балконе, заставленном чужим шкафом.
— Она мне жалуется, что ты её унизила.
— Я назвала дату.
— Вот именно. Как квартирантке.
Нина Петровна посмотрела на стол. На столе лежал нож, рядом — картофелина, потемневшая с одного бока. Она вдруг поняла, что за весь разговор ни разу не повысила голос.
— Она и была квартиранткой, Витя. Только без договора.
Брат что-то ещё говорил про семейный долг, про то, что он в своё время помогал ей с ремонтом, когда Антон был маленький, и что вообще некрасиво считать недели. Нина Петровна слушала и думала, что помнит этот ремонт. Помнила, как Виктор привёз три рулона обоев и уехал через час, оставив их в прихожей. Обои она поклеила сама, с соседкой.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Ты прав, ты помогал. Спасибо. К воскресенью чтобы духу не было.
И положила трубку первой, чего раньше никогда себе не позволяла.
Даша пришла в субботу утром, с Максимом и с каким-то молодым человеком, которого Нина Петровна раньше не видела. Молодой человек вежливо представился Артёмом и сразу прошёл на балкон. Шкаф вынесли на удивление быстро — он оказался не тяжёлый. Вещи складывали в коробки молча, без прежней болтовни. Даша дважды проходила мимо Нины Петровны и не смотрела на неё.
К обеду балкон освободился. Полки, которые сколотил Пётр Ильич, никто не подвинул обратно, но ящик с инструментом так и не нашёлся. Нина Петровна спросила про него. Даша ответила, что «они переставили, а потом, наверное, увезли случайно», и что она поищет. Искать не стала.
К вечеру в прихожей осталась одна коробка — с обувью, та самая, которую Даша разобрала первой. И микроволновка на кухне. Про микроволновку Нина Петровна не напомнила. Пусть стоит.
Ключ она нашла на столе в воскресенье, ближе к вечеру. Один, на кольце с брелоком в виде кошачьей морды. Второй Даша увезла. Нина Петровна набрала её — не разговаривать, только за ключом. Даша не ответила ни в воскресенье, ни в понедельник. Во вторник пришёл мастер, и к обеду в двери стояла новая личинка. Ключ без брелока Нина Петровна положила в ящик под кассетницей, туда, где лежали запасные, и закрыла ящик.
Антон позвонил через неделю. Он уже знал — Виктор постарался. Говорить с ним было легче. Голос у сына был спокойный, и в нём не было попрёка.
— Мам, ты как?
— Нормально. Дома.
— Ты правильно сделала.
Она ждала этого «правильно» три недели. И вот услышала — а легче не стало. Одна фраза сына, сказанная из другого города, ничего уже не меняла. Меняло другое: дом снова был её, и она это чувствовала каждый раз, когда выходила на балкон и видела свои банки на прежнем месте.
Даша больше не звонила. Шкаф, как Нина Петровна узнала позже от снохи, стоял теперь у Ксюши — в той самой студии, что «вот-вот освободится». Освободилась она через полтора месяца после того воскресенья. Значит, могла и подождать. Значит, вся неделя и ещё целая неделя сверху были не про жильё.
На балконе Нина Петровна поставила на подоконник три банки с помидорами — маленькие, на одну заправку. Сушилка висела на своём крючке, джинсов на ней не было, только её собственный старый халат. Ящик с инструментом она нашла в кладовке, под картонной коробкой из-под телевизора. Виктор, когда приезжал забирать Дашины вещи, сказал, что «забыл». Она не стала разбираться, кто именно забыл и почему.
В июне приехал Антон с женой, на четыре дня. Он спал в своей комнате, среди новых штор, которые Нина Петровна оставила. Шторы оказались ничего, светлые, действительно посветлее прежних. Она сама их теперь днём задёргивала — так уютнее.
Про Дашу в тот приезд не говорили. Только один раз, уже за самоваром, жена Антона спросила, где его двоюродная сестра. Нина Петровна ответила:
— Даша выросла и живёт дальше.
Антон посмотрел на мать поверх чашки и промолчал. Больше к этому не возвращались.