— Мы уже заказали тебе новую кухню, — сказала Марина и положила на стол папку.
Галина Петровна вытирала стол. Тряпка давно была сухая, стол давно был чистый, но она провела ещё раз — от угла до угла, вокруг солонки, вокруг хлебницы. Папка легла туда, где обычно лежали квитанции.
— Ты слышишь?
— Слышу, — сказала Галина Петровна и села.
Спина отозвалась сразу, привычно, под левой лопаткой. Она подвинула папку к себе и открыла. Сверху лежал лист с квадратиками образцов: серый, почти чёрный, рядом белый, рядом светлое дерево. Серый был обведён карандашом, и рукой дочери подписано: «графит».
— Смотри, какая, — Марина обошла стол и встала у неё за спиной, наклонилась, и от неё пахло духами и улицей. — Фасады матовые, отпечатков не видно. Плита новая, вытяжка в шкаф уйдёт, посудомойка в угол.
— Посудомойка, — повторила Галина Петровна.
— Мам. Две минуты — и всё.
— Я посуду мою четыре минуты. За сорок лет привыкла.
Марина выпрямилась и вздохнула так, как вздыхала с двенадцати лет, когда что-то не получалось с первого раза.
Смета была на третьем листе. Галина Петровна нашла цифру не сразу, потому что читала сверху вниз, как читала все бумаги последние годы: сначала шапку, потом мелкое, потом итог. В шапке стояло её имя. Галина Петровна Белова. И телефон её, домашний, который Марина записывала в поликлинике. И графа — «плательщик».
Итого двести четырнадцать тысяч.
Она посмотрела на цифру, потом на дочь.
— Аванс я внесла, — быстро сказала Марина. — Восемьдесят. Остальное просят до монтажа. У тебя же лежит.
— Лежит, — согласилась Галина Петровна.
Лежало. Три года лежало, с тех пор как она продала дачу в Ключах и не стала ничего покупать. Дочь знала про эти деньги. Не точно, но знала: мать один раз проговорилась, когда искала в аптеке карту и не нашла.
— Мам, ну сколько можно. У тебя шкафы сорок лет. Дверца не закрывается.
— Закрывается.
— Она шпагатом привязана.
— Шпагатом, — согласилась Галина Петровна. — Крючок отлетел, я не успела починить.
Марина засмеялась коротко, без веселья.
Галина Петровна перевернула лист с образцами. Под ним был план. Она смотрела на план дольше, чем на цифру, потому что план она понимала лучше. Стена, окно, мойка под окном, шкафы до потолка. Всё правильно, всё как в журналах, которые Марина привозила.
Только стола не было.
Того самого, у окна. Небольшого, с двумя ящиками, где в левом лежали лекарства, а в правом — квитанции, страховка и старые рецепты, которые она зачем-то хранила. За этим столом она чистила картошку, раскладывала бумаги, ставила чайник, если болела голова, и просто сидела, когда за окном шёл дождь и никуда не нужно было.
— А стол куда?
— Какой стол? — Марина на секунду сбилась. — А. Этот. Мам, он разваливается. Мы поставим узкую столешницу, а у окна будет подоконник. Ты туда поставишь что-нибудь.
— Что я туда поставлю?
— Ну… цветы.
— У меня нет цветов.
— Купим.
Галина Петровна перелистнула дальше и увидела лист заказа. Дата монтажа: четырнадцатое. Время: с девяти утра. Бригада два человека, машина, доставка, демонтаж старой.
Четырнадцатого у неё был приём в областной больнице. К девяти. К кардиологу. Записывала её Марина — сама, по телефону, за месяц, потому что «ты опять забудешь, мам».
Она держала палец на этой дате и не сразу убрала.
— Четырнадцатого я в больнице.
Марина не ответила сразу. Это была первая пауза за весь разговор.
— Вот и хорошо, — сказала она наконец. — Ты вернёшься, а всё уже готово. Мы хотели сюрприз.
— Сюрприз, — повторила Галина Петровна.
— Ну а как? Ты же не дашь. Ты бы месяц выбирала, потом бы отказалась, потом бы опять сказала, что тебе и так нормально. Мы решили сделать и всё.
Мы. Галина Петровна это «мы» слышала весь вечер — мы решили, мы заказали, мы поставим, — и всё не могла понять, где в этом «мы» она сама. В смете она была. В плательщиках — первой строкой. А в «мы» — не было.
— У тебя ключи, — сказала она.
— Ну да. Мам, ну а как иначе. Я же не ворую. Я тебе продукты привожу, я тебя в больницу вожу, я тебе давление мерю по телефону. Мне что, теперь и ключи сдать?
— Я не говорю сдать.
— А что ты говоришь?
Галина Петровна встала, взяла тряпку и бросила её в раковину. Руки после этого стали свободные, и она поняла, что делать с ними больше нечего.
— Дай телефон.
— Зачем?
— Салон. Тут номер внизу.
Марина не двинулась. Галина Петровна обошла её, взяла трубку с базы, нашла в смете строчку мелким шрифтом и набрала.
Женщина в салоне ответила вежливо и по делу. Да, заказ оформлен. Да, отменить можно. Аванс вернём, но замер и проект уже сделаны, поэтому удержим девять с половиной тысяч. Договор подписан, увы, такие условия.
Галина Петровна сказала спасибо и положила трубку.
— Девять пятьсот, — сказала она.
— Это из моего аванса, — быстро сказала Марина. — Это мои деньги. Я и не просила у тебя ничего!
— Ты просила сто тридцать четыре.
Марина отвернулась к окну, и Галина Петровна увидела в стекле её отражение — и лицо было не злое. Обиженное. Как в шесть лет, когда ей не купили куклу, а купили конструктор, потому что кукла была глупая.
Галина Петровна хотела взять тряпку, машинально потянулась к столешнице и не нашла пакета. Того самого, где лежали коммуналка, страховка и старые рецепты. Она посмотрела на столешницу, потом на подоконник, потом обвела глазами кухню.
Пакет стоял на верхней полке, за банками с крупой. Аккуратно, ровно, корешком наружу.
— Ты переставила.
— Он мешался. Я протёрла полку, там пыль была страшная.
— Он не мешался.
— Мам, ну что ты как…
Галина Петровна подняла руку и достала пакет. Она не сердилась — она вдруг очень ясно увидела свою кухню чужими глазами: шпагат на дверце, пакет не на месте, стол, который разваливается, и женщину сорока одного года, которая давно и хорошо знает, как надо. Настолько хорошо, что уже один раз переставила бумаги и уже назначила день, когда её здесь не будет.
Она села и взяла ручку. Марина смотрела.
На смете, в графе «плательщик», напротив своего имени Галина Петровна поставила галочку. А рядом, сбоку, на свободном поле, написала: «Сначала спросить хозяйку». Буквы получились крупные, чуть разъехавшиеся.
Она повернула лист к дочери.
— Я отменяю, — сказала она. — Кухню я, может, и возьму. Может, даже такую. Но выберу сама и заплачу сама. И девять пятьсот за этот их замер я отдам, чтобы ты не платила за то, чего я не просила.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Я как лучше хотела! — Марина взяла папку и с размаху положила её на стол, чтобы листы съехали. — У всех матери как матери. У Светки мать сама просит, сама копит, сама отдаёт. Я тебе два года про эту кухню говорю. Два года!
— Ты не говорила. Ты решала.
Кухня стала маленькой. Так бывало, когда за окном менялось давление и всё вокруг делалось теснее на полшага. Галина Петровна положила ручку поперёк сметы и больше ничего не сказала. Она не оправдывалась, не вспоминала, сколько дала дочери на первый взнос и сколько раз выручала, когда дочери было трудно. Всё это было, и всё это не имело отношения к делу.
— Ключи оставь на общей связке, — сказала она. — Или оставь у себя, но звони, прежде чем войти. Пока я в квартире.
Марина стояла и держала папку двумя руками, как держат сумку в очереди.
— То есть мне теперь звонить?
— Да.
— В собственную мать?
— В чужую квартиру, — сказала Галина Петровна. — Мать у тебя есть, квартира отдельно.
Марина забрала смету, вложила её в папку и стала собираться быстро, как собиралась всегда, когда не хотела, чтобы её видели плачущей. Она надевала пальто спиной к матери, и это было милосердие с обеих сторон. В прихожей она всё-таки задержалась.
— Позвоню послезавтра, — сказала она.
— Звони.
Дверь закрылась, и в квартире стало обыкновенно шумно: холодильник, часы на кухне, вода в соседском стояке.
Галина Петровна поставила пакет с квитанциями на место, под столешницу, к окну. Вытерла стол ещё раз, уже мокрой тряпкой, и на этот раз по-настоящему. Потом налила в чайник воды, включила газ, села за свой стол у окна и стала смотреть во двор, где горели окна напротив и кто-то выгуливал собаку.
Стол стоял, где стоял сорок лет.
Она открыла левый ящик и проверила: лекарства на месте. Закрыла. В блокноте, на последней странице, записала только одно: окно оставить, стол оставить. За цену она ещё не решила.
Девять с половиной тысяч за чужой замер она обещала отдать сама, чтобы у дочери не осталось долга за то, чего не просили.
Чайник засвистел, она встала и выключила газ.