«На дачу в эти выходные не приезжайте», — сказала мать.
Дмитрий как раз выходил из цеха, прижимая телефон плечом. Во дворе взвизгнула болгарка, кто-то крикнул через проходную, и он переспросил:
— В смысле? Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Просто не приезжайте. В субботу и воскресенье.
Голос у неё был не испуганный. В нём слышалась неловкость, будто она просила об одолжении, в котором ей неудобно признаться. Дмитрий решил, что показалось. Мать в последнее время часто говорила загадками: то просила не покупать ей лекарства, то отказывалась от новой куртки.
— Мам, ты точно в порядке?
— Точно. Я позвоню в воскресенье. Или ты позвони.
Она положила трубку раньше, чем он успел сказать «ладно». Дмитрий постоял ещё немного, глядя на телефон. В цеху пахло металлической стружкой и машинным маслом. Он вернулся к работе, но мысль о даче засела где-то под лопаткой.
Мать, Нина Андреевна, жила одна пятый год. После смерти отца она отказалась переезжать в город, хотя Дмитрий предлагал. Дача в сорока километрах от города была записана на неё — маленький участок с яблонями, старым домом и верандой, которую отец пристроил ещё при жизни. Дмитрий помогал: чинил крышу, менял забор, проводил воду. Он знал каждый уголок участка лучше, чем собственную квартиру.
И каждые выходные с мая по октябрь они приезжали. Он, жена Оксана и дочь Маша. Привозили продукты, шашлык, иногда просто сидели на веранде. Мать всегда говорила: «Приезжайте, конечно». И Дмитрий привык, что дача — это общее место. Не по документам, а по жизни.
Прошлой осенью матери стало нехорошо. Ничего серьёзного, скорая приехала быстро, врач сказал, что обошлось. Но с тех пор Дмитрий звонил ей дважды в день. Утром, перед сменой, и вечером, после. Он не считал это контролем. Он считал это заботой.
— Может, она правда устала? — сказала Оксана за ужином, когда он пересказал разговор. — Ты бы тоже устал, если бы к тебе каждые выходные приезжали.
— Мы не просто приезжаем. Мы помогаем.
— А она просила помогать?
Дмитрий посмотрел на жену. Оксана сидела напротив, ела суп и смотрела куда-то в сторону холодильника. Она всегда так делала, когда хотела сказать больше, но сдерживалась.
— Она просила приезжать, — сказал он наконец. — Всегда.
— Приезжать. Не проверять.
Он не ответил. Маша сидела рядом, уткнувшись в телефон, и на её лице было написано только одно: лишь бы не спросили, хочет ли она на дачу. Маша была подростком, и все семейные поездки для неё давно стали повинностью.
В субботу утром Дмитрий позвонил матери. Телефон не отвечал. Он позвонил ещё раз через полчаса — короткие гудки. Потом ещё раз. К полудню он уже стоял в коридоре и надевал кроссовки.
— Мы же решили не ехать, — сказала Оксана.
— Я просто проверю. Если всё нормально, вернёмся.
— Дима.
— Что «Дима»? Она не отвечает.
— Может, она в магазине. Или в огороде. Ты же знаешь, она не носит телефон с собой.
Но он уже взял ключи от машины. На связке висел запасной ключ от дачи, небольшой, с облезлой биркой. Дмитрий не собирался им пользоваться. Он собирался постучать.
Соседка ответила на звонок быстро. Сказала, что видела Нину Андреевну утром, та шла к калитке, а из дома слышна музыка. Тихо так, по радио.
— Свет горит, — сказала соседка. — Всё нормально у неё.
Дмитрий поблагодарил, положил трубку и посмотрел на Оксану.
— Ну вот. Всё нормально.
— Тогда зачем едем?
Он не нашёл ответа. Или нашёл, но не тот, который можно было сказать вслух. Ему не понравился не звонок, а то, что мать впервые сказала «не приезжайте» без объяснений. Раньше она всегда объясняла: то простыла, то ремонт, то просто устала. А тут — сухое «не приезжайте». Будто отрезала.
В машине пахло бензином и старой обивкой. Дмитрий поставил термос с чаем между сиденьями, но никто его не открыл. Маша сидела сзади в наушниках и смотрела в окно. Оксана молчала первые двадцать километров, потом сказала:
— Ты сам придумал, что она пропала. Она тебе просто сказала не приезжать.
— Я хочу посмотреть, что там происходит.
— А если там ничего не происходит? Если она просто отдыхает? Что ты тогда скажешь?
— Я скажу: «Извини, мам, я волновался». И уедем.
Оксана усмехнулась, но не зло.
— Ты сначала доедешь.
У калитки стояли две машины. Одну Дмитрий узнал: серая, помятая — на такой в молодости ездила Вера Павловна, мамина подруга. Вторую он не знал. Тёмно-синий хэтчбек, чистый, будто только что из салона.
Калитка была открыта. На участке, под яблоней, стоял стол, накрытый клетчатой скатертью. На столе — тарелки с нарезкой, ваза с яблоками, бутылка вина. За столом сидели три женщины. Одна из них смеялась, запрокинув голову.
Дмитрий вышел из машины и остановился. Термос остался лежать между сиденьями. Маша приподняла наушники и посмотрела на стол. Оксана тихо сказала: «Ой».
Первой у калитки появилась Вера Павловна. Она была в цветастой кофте и с бокалом в руке.
— О, Дима, — сказала она без удивления, будто ждала его. — А мы тут сидим.
Из-за стола поднялась мать. На ней был старый садовый фартук с пятном от яблочного сока, в руке — нож для резки овощей. Она посмотрела на сына, на машину, на Оксану с Машей. И не обрадовалась.
— Я же просила, — сказала она.
— Мам, ты не отвечала.
— Я просила не приезжать.
Дмитрий почувствовал, как глупо выглядит: взрослый мужчина, стоит у калитки с машиной, полной продуктов, которые никто не просил привозить.
— Мы волновались, — сказал он. — Ты первый раз сказала не приезжать. Я подумал, что-то случилось.
— Ты подумал. — Она не спросила, а повторила, будто пробуя слово на вкус. — Я не болею. Я не пропала. У меня гости. Вера Павловна и Людмила. Мы вместе учились. Каждый год собирались, а последние два года не получалось. Вот, получилось.
Вера Павловна поставила бокал на стол и подошла ближе. Она смотрела на Дмитрия с любопытством, но без осуждения.
— Ты бы сказала, что у тебя гости, — сказал Дмитрий. — Я бы не приехал.
— Я сказала главное: не приезжайте. Остальное — моё дело.
Оксана вышла из машины и встала рядом с мужем. Она держала в руках пакет с продуктами, и это было особенно неловко.
— Нина Андреевна, извините нас, — сказала она. — Мы правда перепугались. Дима звонил, телефон не отвечал.
— Телефон в доме. На зарядке. Я его не слышу, когда на улице.
— Мы не будем мешать, — сказала Оксана. — Сейчас уедем.
Мать посмотрела на них. На сына, на невестку, на внучку, которая вышла из машины и стояла поодаль, не поднимая глаз от телефона.
— Дим, — сказала она. — Я тебе позвоню. В воскресенье вечером. Приезжайте в следующие выходные. В субботу, к обеду.
— А сейчас?
— А сейчас я попрошу вас уехать.
Она сказала это спокойно. Без злости, без крика. Просто сказала, как говорят: «Подай соль». И это было хуже крика.
Дмитрий хотел возразить. Сказать, что они уже приехали, что Маша устала, что можно посидеть на веранде и не мешать. Но мать смотрела на него, и в её глазах он впервые прочитал не усталость и не тревогу, а что-то похожее на сожаление. Она сожалела, что приходится объяснять.
— Я не обязан спрашивать разрешения, чтобы приехать, — сказал он. — Это же дача. Наша дача.
— Твоя квартира в городе, — сказала мать. — А эта дача моя. И эти выходные мои.
Она не захлопнула калитку. Просто закрыла её. Спокойно, как закрывают дверь в комнату, где идёт свой разговор. За калиткой остался смех, звон посуды и тихая музыка из открытого окна.
В машине было тихо. Дмитрий завёл двигатель, но не поехал. Смотрел на руль.
— Ты зря так, — сказала Оксана.
— Я не так сказал.
— Ты сказал «наша дача». А она тебе ответила.
— Я имел в виду не это.
— А она услышала это.
Маша сняла наушники и сказала из глубины машины:
— Бабушка была какая-то другая. Будто это не она.
— Это она, — сказала Оксана. — Просто мы привыкли, что она всегда соглашается.
Дмитрий посмотрел на дом в зеркало заднего вида. Мать уже сидела за столом. Вера Павловна что-то говорила, наклонившись к ней. Вторая гостья, Людмила, наливала в бокалы вино.
Он развернулся и поехал к трассе.
Вечером на даче убирали со стола. Солнце уже село, яблони стояли тёмные и тяжёлые от плодов. Вера Павловна складывала тарелки стопкой.
— Ну что, проводила сына? — спросила она.
— Проводила. Не прогнала, а проводила.
— Давно пора.
— Может, и пора. Только неприятно.
Вера Павловна поставила стопку на лавку и вытерла руки.
— Нина, он не со зла. Он испугался.
— Я знаю, что не со зла. Но я не могу жить так, чтобы каждое моё «нет» считалось сигналом тревоги. Мне шестьдесят восемь. Я ещё сама за калитку выхожу.
Она села на стул и посмотрела на пустой бокал. Потом добавила тише:
— Я ему год назад говорила, что хочу собраться с девчонками. Он кивнул и тут же спросил, не надо ли перестелить полы на веранде.
Вера Павловна хмыкнула.
— Перестелить ему нужно. Конечно.
В воскресенье вечером телефон зазвонил ровно в семь. Мать вытерла руки о фартук и взяла трубку.
— Мам, это я.
— Слышу.
— Ты как?
— Нормально. Проводила девочек. Вера уехала ещё утром, Людмила — после обеда.
— Понятно.
Он помолчал. Потом спросил:
— Мам, я извиниться хотел. Я не должен был приезжать.
— Не должен, — согласилась она. — Но ты приехал. Я не буду делать вид, что ничего не было.
— Я понял.
— Хорошо.
Она услышала, как он выдохнул. Где-то на его фоне включился телевизор, и голос Маши спросил: «Пап, бабушка звонит?»
— В следующие выходные приезжайте, — сказала мать. — В субботу, к обеду. Я пирог испеку.
— Хорошо.
— Только позвони заранее. Спроси, дома ли я.
— Спрошу.
Она положила трубку. Вера Павловна выглянула с веранды:
— Ну что?
— Позвонил.
— Помирились?
— Не знаю. Он спросил, как я. Не всё ли в порядке, а как я.
Нина Андреевна взяла со стола последнюю чашку. На крыльце стояли банки с заготовками, прикрытые марлей. В доме пахло яблоками и старым деревом. Вера Павловна вернулась на веранду, и вскоре оттуда донёсся её голос: «Нина, а ты в этом году яблоки на сок пускаешь или так оставишь?»
Мать выключила свет в комнате и вышла на веранду. Разговор о яблоках был важнее, чем разговор о том, кто кому что доказал.
В семье такие вещи замечают не сразу. Сначала кажется, что забота — это всегда про другого человека. Потом оказывается, что у другого человека тоже есть своя суббота, свой накрытый стол и своя жизнь, в которую можно войти только по приглашению.