Куртку Оксана не сняла. Расстегнула, прошла на кухню и прилепила к холодильнику магнитом лист — распечатанный, в цветных полосках.
— Вот, — сказала она. — Тут всё подписано.
Нина Аркадьевна держала чашку и не сразу поняла, что смотреть надо на лист. Синие полосы, жёлтые квадраты, дни недели вдоль края. Над сеткой стоял месяц: июнь.
— Что подписано? — спросила она.
— Всё, мам. Потом расскажу, где чего. Главное, с первого числа ты у нас.
Чашка была своя, с отбитой ручкой. Нина Аркадьевна поставила её на стол и села. Оксана наконец сняла куртку, повесила на спинку стула и выдохнула, как выдыхают люди, которые доделали большое дело и теперь могут немного отдохнуть.
За окном моросил дождь.
Лето у Нины Аркадьевны забирали четвёртый раз.
Первый был сразу после похорон. Оксана тогда приехала с сумкой, села на табурет и сказала: «Мама, тебе нельзя одной». Костя был ещё маленьким, Алины не было вовсе, и Нина Аркадьевна поехала — потому что действительно не могла оставаться в квартире, где на крючке в прихожей висела куртка мужа, а в шкафу лежали его рубашки, выглаженные ещё в марте.
Тогда всё было понятно.
Потом был перерыв — года три, а может, четыре, она уже не помнила точно. Оксана справлялась сама, и Нина Аркадьевна жила своей жизнью: шила, ездила к сестре в Тверь, ходила с соседками в бассейн при поликлинике. А с тех пор как Алину отдали в садик, всё вернулось. Три лета подряд она приезжала к первому июня с сумкой и коробкой пирожков, встречала Костю из школы, забирала Алину, варила, стирала, разбирала бесконечную корзину для белья, которая в квартире дочери казалась бездонной. Там у неё было своё место у окна и своя чашка — та самая, с ручкой, треснувшей на второй год.
Нина Аркадьевна не жаловалась. Просто заметила однажды, что сентябрь наступает как избавление, а июнь — как смена, на которую она давно не подавала заявление.
В шестьдесят восемь у неё была тихая, но своя работа. Кто-то из старых клиенток приносил подшить брюки, кто-то — переделать платье внучке. За зиму набегало тысяч на тридцать, иногда больше, если попадалась хорошая заказчица. Пенсия, мелкие заказы, аккуратная книжечка в банке — хватало. Квартира досталась ей от матери. После смерти мужа Нина Аркадьевна осталась здесь одна и жила в ней с тех самых пор. Были и небольшие накопления, которые она почти не трогала.
Почти. Один раз, в марте, она в них заглянула — и об этом дочь не знала.
Календарь на холодильнике был разрисован тщательно, как расписание рейсов. Синим — Костины курсы, три раза в неделю, до половины второго. Жёлтым — Алина и садик, продлёнка до шести. Красным обведены два дня, четырнадцатое и двадцать восьмое: там стояло слово «врач».
— Вот тут ты забираешь Костю, — Оксана провела пальцем по синей полосе. — Тут Алину. Тут я успеваю на работу, если выезжаю в восемь. Денис уходит раньше, у него смены.
— Оксана.
— Да, мам?
Нина Аркадьевна смотрела на красные квадраты.
— А почему ты меня не спросила?
Оксана удивилась искренне. Не обиделась, не нахмурилась — именно удивилась, как удивляются люди, которым задали вопрос про цвет неба.
— Ты же каждый год приезжала, — сказала она.
Лист на холодильнике слабо шуршал от сквозняка. Нина Аркадьевна смотрела на дочь: сорок один год, усталые глаза, привычка всё успевать, вечная папка под мышкой, в которой лежали чужие накладные и её собственная жизнь.
— Отменили лагерь? — спросила она.
— Отменили. Девяносто тысяч за смену на двоих, мам. Девяносто. Мы с Денисом посчитали, у нас ипотека, я не могу два месяца без работы. Ты бы видела, что сейчас творится с ценами.
Нина Аркадьевна видела. И очереди в поликлинике, и цены в магазине у дома, и то, как дочь в прошлом августе заснула за столом, не доев суп.
— А если у меня были планы? — спросила она тихо.
Оксана засмеялась.
— Какие планы, мам? Ну какие у тебя планы?
Костя пришёл из школы в половине третьего, бросил рюкзак в прихожей, увидел бабушку и обрадовался так бурно, как умеют только двенадцатилетние: не показал ничего, но пошёл за ней на кухню и сел рядом.
— Ба, а ты летом опять к нам?
— А ты как думаешь? — Нина Аркадьевна резала хлеб.
— Мама сказала, ты точно приедешь. Она папе говорила.
Нож на секунду остановился.
— Когда говорила?
— В апреле. Я слышал, — Костя потянулся за хлебом. — Я не подслушивал, я телевизор смотрел. Мама сказала: она всё равно не поедет, ей некуда.
Хлеб был свежий, ещё тёплый, из соседнего магазина, где пекут два раза в день. Нина Аркадьевна положила ломтик на тарелку и посмотрела в окно. Дождь кончился, лужа у подъезда стояла ровная, как зеркало.
«Ей некуда». В этих двух словах не было злости. Просто Оксана никогда всерьёз не думала, что у матери вообще может быть какое-то «куда».
Она достала из ящика серую папку.
— Кость, позови маму.
Билеты лежали в папке вместе с банковским извещением. Нина Аркадьевна вынула их и разложила на столе — как раскладывают выкройку, чтобы сразу был виден весь силуэт.
— Туда — двенадцатого июня, — сказала она. — Обратно — второго июля. Двадцать дней.
Оксана смотрела на бумажки долго. Потом взяла одну, перечитала, положила обратно.
— Куда?
— На Волгу. Мы с Любой ещё в марте забронировали.
— С какой Любой?
— С соседкой. С четвёртого подъезда. Она тоже одна.
В кухне стало тихо. Костя предусмотрительно ушёл в комнату, и это было правильно, потому что дальше разговор пошёл нехороший.
— То есть ты месяц молчала? — Оксана поднялась. — Ты месяц знала, что уезжаешь, и молчала?
— Я ждала, что ты спросишь, — Нина Аркадьевна сказала это спокойно, и от этого стало только хуже. — Ты приехала и повесила на холодильник бумажку. Даже не позвонила заранее.
— Я не думала, что надо звонить! Я думала, мы договорились!
— Мы три года ни о чём не договаривались, — Нина Аркадьевна сложила билеты обратно в папку. — Мы просто так жили.
Оксана ушла, хлопнув дверью. На столе осталась тарелка с хлебом, к которой никто не притронулся. Куртка её так и висела на спинке стула.
Нина Аркадьевна подняла её, повесила на крючок в прихожей и только потом села.
Вечером приехал Денис.
Он был из тех мужчин, которые умеют входить в чужой дом так, будто они тут ни при чём и их прислали обстоятельства. Поздоровался, снял ботинки, присел на край стула, сложил руки на коленях.
— Нина Аркадьевна, — начал он. — Мы тут подумали. Есть же вариант.
— Говори, Денис.
— Вы едете на две недели. Возвращаетесь — и сразу к нам. Июль, август. Оксана тогда закроет всё, что надо, а потом уже — сентябрь, школа, вы домой.
Нина Аркадьевна смотрела на его аккуратные руки. Хороший зять. Пьёт мало, детей любит, Костю возит на тренировки. И сейчас он сидел и искренне считал, что предложил решение.
За спиной у него, в коридоре, стояла Оксана. Алина плакала — негромко, в дверях комнаты, обнимая плюшевого зайца.
— Бабушка не приедет, — сказала она.
И это было хуже всех аргументов вместе.
Нина Аркадьевна подошла и присела рядом.
— Я приеду, — сказала она. — Только позже. В июле.
— А почему не в июне?
Она не нашлась что ответить. Врать семилетнему ребёнку про свои двадцать дней было почему-то тяжелее, чем ссориться с его матерью.
— Потому что у бабушки тоже есть билет, — сказала она наконец. — Так бывает.
Оксана отвернулась к стене. Денис вздохнул, посмотрел на жену, потом на тёщу и встал. Он не сказал ни слова больше, и в этом было всё.
— С десятого июля по двадцать пятое августа я у вас, — сказала Нина Аркадьевна вслух, глядя не на зятя, а на дочь. — Дальше — как получится. А с двенадцатого июня по второе июля — мои. Это не обсуждается.
Слово «мои» она произнесла единственный раз за вечер, и оно прозвучало непривычно, будто она сама его впервые услышала.
Оксана вернулась через три дня, без Дениса, утром.
Нина Аркадьевна как раз перебирала чемодан. Старый, ещё с биркой из аэропорта, купленный в девяносто четвёртом, когда они с мужем летали к его брату. Муж не любил чемоданы, говорил, что сумка удобнее, а возил всё равно этот.
— Садись, — сказала Нина Аркадьевна. — Чайник горячий.
Оксана села. Не сразу, а как садятся на краешек стула в чужом кабинете.
— А куда вы всё-таки едете?
Нина Аркадьевна положила в чемодан свитер, потом достала и сложила заново — ровнее.
— На Волгу. Хочу посмотреть на большую воду. Мы с отцом твоим хотели куда-нибудь поехать вдвоём, а потом всё как-то не собрались. То ремонт, то бабушка болела, то денег не было, то уже не до того.
Оксана молчала.
— Я не в отпуск еду, — сказала Нина Аркадьевна. — Я еду посмотреть на то, чего не увидела. Люба едет со мной. У неё тоже так вышло.
— Я не знала, что вы с папой планировали.
— Ты не спрашивала.
Чайник щёлкнул и выключился. Нина Аркадьевна налила обеим, поставила чашки — свою с трещиной и вторую, целую, с цветочком.
— Я тоже виновата, — сказала она. — Я месяц молчала. Могла сказать ещё в марте. Не сказала, потому что боялась, что ты скажешь: какие планы, мам. Как в четверг.
Оксана опустила глаза в чашку.
— Мам, я не так сказала Денису. Про «некуда».
— А как ты сказала?
Дочь не ответила.
Нина Аркадьевна достала из ящика конверт, положила на стол.
— Здесь пятьдесят. На первый взнос за Алинину смену. Не откуп, — сказала она, увидев, как Оксана подняла голову. — Просто Алине лагерь нужен, а не бабушка вместо лагеря. Возьми.
Оксана не взяла. И не отодвинула. Конверт лежал между ними на клеёнке, жёлтый, с загнутым уголком, и обе смотрели на него, как смотрят на что-то, что решает не всё, но хоть что-то.
Через неделю пришло сообщение.
Нина Аркадьевна читала его стоя, у подоконника, в очках, которые постоянно снимала и потом искала.
«Мама, нашла смену в первом корпусе, дешевле на двадцать. Денис перестроил график, будет забирать Костю. Можешь приехать с 10 июля?»
Она ответила: «Смогу». Потом подумала и добавила: «Алине от меня привет».
Что ответила дочь, она читать не стала — телефон положила на подоконник и пошла к шкафу за свитером.
Календарь так и висел на холодильнике. Она его не сняла, только взяла маркер и приписала в правом верхнем углу, где оставалось пустое место, четыре маленькие буквы. Получилось: «свои планы».
А в июне, за день до отъезда, Нина Аркадьевна достала билет и положила его на стол рядом с папкой. Люба позвонила снизу, из подъезда, и сказала, что ждёт у машины.
Чемодан стоял в прихожей. Куртки мужа на крючке давно не было — она сняла её ещё позапрошлой осенью.