Пакет выехал из спальни раньше, чем Инга успела придумать, что сказать.
Галина несла его на вытянутых руках, как носят чужое, и на ходу перечисляла:
— Лиде — две кофты, она всегда мёрзнет. Зине на дачу вот эту, серую. Внучке — вязаную, мамину любимую.
Инга стояла в дверях кухни и считала пакеты. За вечер она насчитала уже семь: два в коридоре, три у дивана, ещё два на подоконнике в комнате. Тётя привезла их с собой — заранее, из дома, вместе с банками для поминальной кутьи. Значит, решила всё ещё тогда, когда мама была жива.
— Гал, — сказала она.
Тётя не услышала. Или услышала, но продолжала — она вообще разговаривала с комнатой, а не с человеком, когда делала что-то важное, и этот её голос Инга помнила с детства.
— Посуду я уже разложила, — говорила Галина, ставя пакет у шкафа. — Сервиз Лиде, он ей давно нравился. Хрусталь твой. Полотенца я заберу, у нас всё равно такие же, а эти новые совсем.
— Гал.
— Что?
Она обернулась. Лицо у неё было уставшее, но спокойное — таким лицом два дня подряд решают, кого посадить за стол, сколько купить венков и кому отдать ключ от квартиры. Инга смотрела на это лицо и не находила в нём ни капли злого. Это было самое трудное. Злую тётю можно было бы оттолкнуть. Уставшая тётя, которая всё взяла на себя, — не отталкивалась.
— Мамины вещи, — сказала Инга. Тихо.
Слово встало между ними и не легло. Инга сказала его впервые за вечер — и до сих пор, если честно, ни разу не произнесла вслух в этой квартире. Всё говорила «тут», «в спальне», «на полке». А теперь сказала. И слово прозвучало так, будто она его вынула откуда-то из себя и поставила на стол перед тётей.
— Ну мамины, — согласилась Галина. — Кому же ещё. Поэтому и разбираю, пока все здесь. Потом разъедетесь — и что? Кто приедет, кто поможет? Всё и останется гнить. Ты же не заберёшь.
Она подняла углы пакета, чтобы Инга увидела, сколько там.
— Тут ещё две стопки сверху. Давай сейчас, пока я в силах. Потом уже тяжелее будет, вот увидишь.
Инга знала эту манеру с детства. Похороны тётя организовала за один день и в тот же вечер обзвонила всех с расписанием поминок. Тогда это казалось спасением. Инга не смогла бы сама — ни в морг, ни в ателье за платками, ни в столовую. Галина её вела за руку, и за это Инга была ей благодарна. Так благодарна, что не могла произнести ни слова поперёк.
А сейчас дело дошло до шкафа.
— Верхний ящик я не трогала, — продолжала Галина деловито. — Там твои документы, наверное, и фотографии. С этим сама. А платья я посмотрела. Знаешь, там три хороших, их Аня заберёт, она по размеру как раз. Одно оставим на память Зине, а чёрное мы отдадим в церковь, приходское, скажем, да?
— Гал.
— Что?
— Мама не умерла ещё раз. — Инга услышала себя и не узнала.
Это вышло не громко. Просто она вдруг поняла, что не может больше слышать про Аню, Зину, приходское и верхний ящик. Что мамино чёрное платье, которое висело в этом шкафу сорок лет, только что превратилось в тряпку для передачи.
Галина поставила пакет на пол.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что пока не готова.
— Ты не готова или ты не хочешь?
— Не готова.
— Инга, — голос у тёти стал другим. Она подошла ближе, заговорила тише и мягче, и от этой мягкости стало хуже. — Что ты сейчас не сделаешь, то за тебя сделает кто попало. Ты понимаешь? Придут, возьмут, потому что нельзя же, чтобы добро пропадало. Я тебе как сестра говорю, как родная. Ты сама потом будешь мне спасибо говорить.
В комнате кто-то за стеной поставил чашку на блюдце — тихо, аккуратно. Там сидели ещё три женщины, соседки по подъезду и дальняя родня, приехавшая на поминки. Все они слышали этот разговор, но разговаривать не мешали. В семье так принято: если двое говорят, значит, у них есть что сказать друг другу, а остальные уж как-нибудь.
Инга посмотрела на шкаф.
Это был обычный платяной шкаф, старый, с потемневшей ручкой в виде шишки. Мама его любила. Каждую весну меняла внутри газеты. Каждое лето вешала туда чехлы с лавандой. Инга не помнила ни одного дня, чтобы эта дверца была открыта для кого-то, кроме матери.
— Ты меня слушаешь? — спросила Галина.
— Слушаю.
— И что?
— Ничего.
Тётя вздохнула и пошла к дивану за следующим пакетом. Логика у неё была простая: дело не должно стоять. Она была младшей, всегда возила мать по врачам, ходила для неё на рынок. За это у неё было право быть деятельной. Она его не выпрашивала, оно так сложилось.
Инга здесь была меньше недели. Чемодан стоял у неё в комнате раскрытый, с рубашкой, свисающей наружу; каждый вечер она закрывала крышку, чтобы не видеть. В спальню ни разу не заходила. Туда ходила Галина — менять бельё, искать бумаги, раскладывать.
Пакеты стояли повсюду. Каждый раз, проходя мимо, Инга отворачивалась.
Она встала.
Не стала ничего объяснять. Не сказала ни про запах, ни про тапочки с вытертым задником в прихожей, ни про мамину чашку, которую тётя уже убрала в шкаф с остальной посудой, до лучших времён. Она просто подошла к столу и сняла с маминой связки маленький медный ключ с процарапанной цифрой три — не квартирный, другой.
Этим ключом мать запирала шкаф. Обычно он висел в общем кольце, и только по утрам, когда мать искала, во что одеться, лежал в замке.
Инга взяла его и пошла к шкафу.
Галина как раз обернулась с новым пакетом в руках и увидела её сбоку. Инга отодвинула пакеты ногой, открыла дверцу и встала перед ней так, чтобы внутрь никто не смотрел.
Оттуда пахнуло. Не пылью и не нафталином. Маминым запахом — тем тонким и знакомым, какой бывает у вещей человека, жившего долго и спокойно. Платья висели ровно, прикрытые гладким чехлом из старой наволочки. На плечике одного Инга увидела синюю булавку — мать прикалывала ею платок, когда шла в поликлинику.
Она посмотрела на этот ряд секунду. Потом закрыла дверцу и повернула ключ.
Медный щёлкнул громко, и в комнате стало тихо. Даже за стеной перестали шевелиться.
Галина опустила пакет на пол, не то чтобы аккуратно, а с вызовом.
— Мы что, чужие? — спросила она.
Инга не ответила.
— Инга. Мы чужие?
— Мы не чужие, — сказала Инга. — Я просто не готова. Вот и всё.
— А когда будешь готова? — Голос у тёти дал трещину, и это было хуже всего. Она не злилась, как злятся на врага. Она обиделась, как обижаются на неблагодарность. — Я тут два дня… Я всё на себя взяла. Я тебе не чужой человек, я твоя тётя. Я помню, как ты ещё пешком под стол ходила. Я вот из кожи вон…
— Галь. — Инга наконец посмотрела на неё. — Спасибо.
— За что спасибо, если ты мне не веришь?
— Я верю. Но пока не могу.
Она сунула ключ в карман халата и не села. Стояла у шкафа, будто сторож. Это было некрасиво и, наверное, обидно, и она это чувствовала — но отойти не могла. Не для того, чтобы насолить. Просто если бы она отошла, тётя тут же вынесла бы следующую стопку. А потом следующую. И к утру в квартире не осталось бы ничего, к чему можно было бы вернуться.
За стеной послышалось движение. Одна из соседок, немолодая женщина в сером платке, взяла свою сумку. Инга услышала, как она шепнула что-то второй, и они вместе пошли в коридор. За ними — ещё шаги.
Поминки закончились. Тихим, будничным образом, без прощания.
— Ну и ладно, — сказала Галина вслух, никому. — Ну и хорошо.
Она ушла на кухню. Там ещё оставалась посуда, и тётя, как всегда, принялась за неё. Инга слышала, как стукнула дверца шкафчика, как полилась вода, как зазвенели тарелки о сушилку. Галина не умела уходить, не доведя до конца то, за что взялась. Она домыла последние чашки, вытерла стол, повесила на крючок полотенце и проверила, выключена ли плита. Только после этого в коридоре зажглась вешалка.
Галина надевала пальто. Она заглянула в комнату, но не в лицо — только на шкаф.
— Запасной ключ у меня, — сказала она сухо. И положила его на полку у зеркала. — Возьми. В следующий раз приду — откроешь сама. Я на выходные, может, заеду.
И вышла. Дверь закрылась мягко, как закрывается чужая дверь.
Инга осталась одна.
Сначала она стояла посреди комнаты и слушала. В квартире было очень тихо. Шумел холодильник на кухне. Из форточки в спальне тянуло холодом — мама всегда забывала её закрывать. Где-то далеко по лестнице простучали каблуки: это уходили последние гости, и вскоре в подъезде стало совсем беззвучно.
Пакеты стояли у шкафа. Семь штук. Один с мамиными кофтами, три с посудой, остальные — вещи, о которых Инга пока ничего не знала и не хотела знать. Тётя наверняка вернётся. Может, на выходных, может, в четверг. И тогда начнётся заново. И она, Инга, снова будет стоять у шкафа с ключом в кармане и не понимать, можно ли ей что-то сказать вслух — или нельзя.
Она подошла к столу и села. Убрала недопитую чашку, медленно, без злости. Потом вынула из кармана халата медный ключ. Положила на скатерть, тот лёг по диагонали и блеснул от лампы.
Инга смотрела на него долго.
За дверью шкафа была мама. Не в каком-то мистическом смысле, а в самом обыкновенном: платья и булавки, чехол из наволочки и запах. Оттуда никто не собирался выходить. И туда никто не собирался приходить — пока Инга не впустит.
Она потушила настольную лампу и оставила гореть только жёлтый свет в коридоре. Потом вернулась к двери в спальню и приоткрыла её — не заходить, а просто убедиться, что форточка закрыта. Запах стал сильнее.
Инга притворила дверь и посмотрела на шкаф ещё раз. Завтра она, наверное, позвонит тёте. Или не позвонит. Ни то, ни другое сейчас не было неправильным.
Она взяла ключ со стола, сжала в кулаке и пошла к себе — к раскрытому чемодану, который наконец, кажется, собиралась убрать. Он стоял у окна, и Инга вдруг поняла, что совсем никуда не торопится.
Ключ она положила на тумбочку рядом с телефоном. Уже в темноте Инга повернулась на бок, нашарила его рукой и накрыла ладонью.