Сообщение пришло в семейный чат в четверг, в двадцать минут двенадцатого, когда Ольга разбирала пакет из аптеки.
«На сиделку скидываемся поровну, — написал брат. — Считаю, так будет честно».
Она вытерла руки о полотенце и перечитала. Ни «привет», ни «как она сегодня», ни «я приеду в выходные». Просто скидываемся, как будто речь шла о заборе между участками.
Ольга набрала ответ и не стала стирать: «А мои два года ухода мы тоже посчитаем?»
Он прочитал сразу. Три точки под сообщением подпрыгнули, подержались и пропали. Через минуту появились снова и снова исчезли. Ольга положила телефон рядом с упаковками. Двенадцать коробок, половина по рецепту, половина куплена на свои — мать жаловалась на давление, а к врачу ехать отказывалась.
Так у них начался разговор, который потом каждый будет помнить по-своему.
Мать вышла из больницы два года назад и с тех пор одна из дома не выходила. Не то чтобы совсем не могла, но боялась: голова кружилась, ноги стали чужими, на лестнице темно. Тогда Ольга позвонила брату. Дмитрий ответил коротко: у него объект, сроки, он потом.
Потом не наступило. Через неделю Ольга повезла мать к кардиологу, через две — сдавать анализы, через месяц записала к окулисту. Поликлиника от дома матери была в двух остановках, но с ней эти две остановки превращались в полдня. Раздеться, одеться, найти кабинет, объяснить, что она не помнит, когда пила таблетку, дождаться талонов и не опоздать на работу.
Ольга работала делопроизводителем в управляющей компании. Зарплата небольшая, зато начальница попалась понимающая — отпускала. Премию за полугодие ей срезали дважды, и оба раза она об этом дома не сказала.
Муж Николай сначала ездил вместе с ней. Потом перестал, но молчал. Как-то в феврале привёз матери мешок картошки и поставил в прихожей, не заходя в комнату. Ольга видела в окно, как он ждёт в машине и курит.
Дмитрий жил в другом конце города. Жена, сын-подросток, работа в строительной фирме, вечно не вовремя. Приезжал на праздники с тортом и цветами. Деньги переводил — то пять тысяч, то восемь, не по графику, а как получалось. Мать о каждом переводе сообщала первой.
— Дима вчера прислал, — говорила она по телефону, и в голосе было что-то такое, чего Ольга старалась не слышать.
Вечером брат позвонил.
— Ты зачем в чат пишешь? — спросил он вместо здравствуйте. — Могла бы просто позвонить.
— Я написала то, что думаю.
— При чём тут твои два года? Я о конкретном деле. Маме нужен человек днём. Я узнавал: сорок пять тысяч вместе с дорогой, если её на такси возить. Пополам — по двадцать две с половиной с каждого. Нормально.
— Дмитрий, а я эти два года что делала?
— Ты возила. Кто спорит. Но оплачивать надо сейчас, а не вспоминать, кто что когда сделал.
Ольга стояла у окна и смотрела на мокрый двор. Во дворе кто-то тащил из машины пакеты, и ей почему-то стало завидно этому человеку.
— Хорошо, — сказала она. — Давай посчитаем. Сколько раз я была в поликлинике за два года?
— Оля.
— Сколько раз я отпрашивалась с работы?
— Ты сейчас начнёшь.
— Да, начну. Ты знаешь, что она по ночам звонит? Не каждый день. Но звонит. Я беру трубку в половине третьего, потом лежу до пяти.
— Я предлагал помощь, — сказал брат. — Ты говорила «сама справлюсь».
— Когда я так говорила?
— Всегда. Ты вообще никогда ничего не просила.
— Я звонила два раза, — сказала Ольга. — Один раз ты был на объекте, второй у Илюши был день рождения. Больше я не звонила. Ты прав. Больше не звонила.
Он помолчал и вернулся к своему.
— Сорок пять тысяч. Согласна или нет?
— Я подумаю, — сказала она и положила трубку.
Утром Ольга поехала к матери. Агентство просило документы: полис, СНИЛС, что-то ещё из бумаг. Мать держала всё в серванте, в нижней дверце, и туда никого не подпускала.
— Я сама, — сказала она, когда Ольга открыла дверцу.
— Мам, надо. Сиделку оформлять будем.
— Какая сиделка. Я живая.
Ольга достала папку с документами. Под ней лежала клетчатая тетрадь в клеёнчатой обложке и конверт. Тетрадь она открыла просто потому, что не узнала её.
Страницы были расчерчены на два столбика. В одном ровным почерком матери шло: «Дима — 10», «Дима — 7», «Дима — 5». В другом, тем же почерком, но мельче и позже: «вернула 10 — Илюше на секцию», «вернула 7 — на бензин», «вернула 5 — не взяла».
Последняя запись была недельной давности. На конверте синим фломастером было выведено: «Диме на машину».
— Мам, что это?
Мать стояла в дверях кухни и держалась за косяк.
— Это не твоё.
— Это не моё, — согласилась Ольга. — Это его. Ты зачем деньги обратно отдавала?
— Он присылает. Я не могу их тратить.
— Почему?
— У него семья. Кредит у них. Илюше в институт надо будет.
— А у меня не семья?
Мать отвернулась к плите, хотя там ничего не грелось.
— Ты рядом, — сказала она.
Ольга сидела на табуретке с конвертом в руках и смотрела на клетчатый столбик. Три года этих переводов, аккуратно возвращённых назад. Три года разговоров о том, как Дима помогает. И ни одной строчки про поликлинику, про анализы, про то, кто менял ей постель, когда она лежала после больницы.
— Значит, деньги — это вклад, — сказала Ольга. — А я так, рядом.
— Я не то имела в виду.
— Ты именно это имела в виду.
В субботу она позвала брата. Он приехал с пакетом — сок, печенье, яблоки, как на праздник. Разделся в прихожей и сразу прошёл на кухню, где Ольга разложила на столе тетрадь и конверт.
— Ты что, копалась в её бумагах?
— Я оформляла сиделку.
— И что тут? — Он взял тетрадь, полистал, потом посмотрел на конверт. — Это она сама.
— Я знаю, что сама.
— Я её не просил.
— Я тоже её не просила о том, что делала.
Дмитрий сел. Он вдруг стал выглядеть старше своих сорока семи, и Ольга впервые за два года увидела, что он тоже устал. Это ничего не меняло, но она это увидела.
— Она мне говорила, что всё тратит, — сказал он тихо. — На лекарства, на продукты. Я думал, хватает.
— Хватало. Только не на то, что ты думал.
Из комнаты вышла мать. Она слышала, конечно, всё — в квартире два шага от дивана до кухни.
— Не ссорьтесь, — сказала она. — Я не хотела, чтобы вы считались.
— Мам, мы уже посчитались, — ответила Ольга. — Осталось понять, кто кому должен.
— Оля, ну он же работает, — сказала мать и посмотрела на сына. — Ему тяжелее всех достаётся.
Вот здесь что-то в Ольге кончилось. Не вспыхнуло, не оборвалось — просто кончилось, как заканчивается сахар в сахарнице.
— Хорошо, — сказала она. — Поровну так поровну.
Она достала из сумки календари. Три настенных календаря из поликлиники — с той осени, когда мать вышла из больницы, и по нынешний. Приёмы в них были обведены и подписаны, крайние листы истрепались, на апрельских страницах чернила расплылись от чая. Два она положила перед братом, третий оставила у себя.
— Сиделка выходит с понедельника, — сказала она. — Агентство дало человека с начала недели, оформляем сегодня. Платим пополам, по двадцать две с половиной, дорога в эту сумму уже входит. Я не против.
Дмитрий кивнул.
— Но, — сказала Ольга и подвинула к нему календари, — на сиделку тоже нужен график. Кто везёт к врачу, кто покупает лекарства, кто берёт ночной телефон. Два дня в неделю твои. Среда и суббота. С приёмами, с аптекой, с ночными звонками. И ещё — я не плачу вперёд. Сначала два месяца так. Потом сядем и пересчитаем оба вклада.
— Ты что, торгуешься?
— Нет, — сказала Ольга. — Я перестала торговаться. Я больше не доказываю, что моё считается. Вот календари. Вот среда. Вот суббота.
Дмитрий долго смотрел на стол.
— Я не смогу ночью, — сказал он наконец. — У меня смены.
— А я смогла.
Мать ушла в комнату и больше не выходила. Ольга уехала в тот же вечер, не поужинав. Дома Николай спросил только одно: «Помирились?»
— Посчитались, — ответила она.
Сиделку оформили в понедельник, как и обещало агентство. Дмитрий заплатил свою половину и заплатил бы вперёд, но Ольга не взяла. Со средой он не справился: перенёс на субботу, потом на воскресенье, потом опять на субботу. К врачу с матерью он съездил один раз, в октябре, и вернулся к вечеру злой, потому что в поликлинике потеряли карту.
Среду Ольга назад не забрала. Она договорилась с Таней, что та в этот день остаётся до вечера, и доплачивала ей за лишние часы из своей половины. Ночной телефон брат не взял ни разу, и Ольга не стала просить второй раз: поняла, что просить придётся до конца жизни, а сил на это у неё больше не было. Мать звонила ей, как и раньше, в половине третьего.
— Как ты это два года выдерживала? — спросил Дмитрий по телефону после той поездки.
— Выдерживала, — сказала Ольга и не стала ничего добавлять.
Мать не разговаривала с ней неделю. Потом позвонила и спросила, приедет ли она в четверг. Ольга приехала. Они пили чай и говорили о соседке, у которой протекла крыша, и о том, что сиделка Таня слишком громко ставит чашки. О конверте не сказали ни слова. Ольга положила его обратно в сервант, в нижнюю дверцу, только подпись стёрла.
В конце октября Дмитрий позвонил сам. Спросил, где мать держит полис и карту из поликлиники, — на работе перекроили смены, и среда у него теперь свободна. Ольга объяснила, где, и не сказала больше ничего. В ноябре он впервые приехал в среду, без торта и цветов. Таня потом жаловалась, что он не знает, как ставить чайник, но Ольга только кивнула и не стала ничего объяснять.
В конце ноября она приехала утром и застала мать на кухне с карандашом. На настенном календаре, на той же неделе, где стояли приёмы, мать своим ровным почерком вывела одно слово. «Среда — Дима».
Ольга сняла пальто и поставила чайник. Она не стала спрашивать, зачем. Мать тоже не стала объяснять. За окном шёл первый снег, мокрый и нерешительный, сиделка Таня гремела чашками, а в календаре впервые за два года рядом с её записями появилось ещё одно имя.