— Так, по субботникам у нас Нина Андреевна, как всегда, — сказала Валентина Ильинична, не поднимая головы от общей тетради.
В клубе пахло мокрыми куртками, мелом и вчерашними опилками. Нина Андреевна сидела в третьем ряду у окна и в первую секунду решила, что ослышалась. Потом Валентина Ильинична повторила, уже громче, и подняла ручку, чтобы записать в графу.
— Возражений нет? — спросила она в зал, не отрываясь от бумаги.
Возражений не было. Все уже надевали куртки, кто-то искал под стулом перчатку, у двери переговаривались о том, что в четверг обещали дождь. Никто не спорил, потому что спорить было не о чем: так записывали шесть лет подряд.
Нина Андреевна работала в городской библиотеке, отпуск у неё был летом, и дача для неё была не подвигом, а отдушиной. Она любила раннее утро, когда туман ещё держится над колодцем, любила холодную воду из бочки и тишину, в которой слышно, как шуршит по жести первая оса. Муж Виктор Павлович любил то же самое, только с восьми утра и с удочкой. Сын жил в другом городе и на дачу приезжал раз в год, в июле, на три дня.
Шесть лет назад Нина Андреевна на первом же собрании сказала, что умеет печь и что термос у неё большой. С тех пор термос стоял на общем столе в клубе каждую субботу, и все считали его общественным, как чайник.
Объявление о прошлогоднем субботнике висело на доске у ворот до самого августа. Почерк был её, ровный, библиотечный, с нажимом на первой букве. Секатор, которым подрезали кусты у правления, она тоже узнала бы из тысячи: на ручке была капля синей краски. В прошлом мае секатор взял Толик с шестого участка и вернул только в сентябре, когда Нина Андреевна уже дважды спрашивала.
Свой участок за эти годы как-то незаметно отошёл на второй план. Малина разрослась и полезла в проход, забор с прошлого лета стоял некрашеный, у крыльца отвалилась доска. Виктор Павлович в мае спросил, когда они наконец займутся своими делами, потом спросил в июне, а в июле перестал спрашивать. Просто приезжал, садился с удочкой у пруда и возвращался к вечеру.
Нина Андреевна и сама не могла бы точно сказать, почему столько лет соглашалась. Отказывать было неловко, это правда. Но было и другое, о чём она старалась не думать: когда тебя зовут в каждый список, когда без тебя не начинают, в этом есть своя сладкая сторона. Незаменимой быть приятно, даже если платишь за это каждую субботу с апреля по октябрь.
— Нина Андреевна, вы там записывайте, что после субботника чай, — сказала Галина Петровна из первого ряда. — У вас же всегда с собой блокнот.
Блокнот у неё действительно был. И ручка была. Рука уже потянулась к сумке, к ежедневнику в клеточку, где на последней странице лежал сложенный вчетверо лист. Она готовила его две недели, по вечерам, на кухне, когда Виктор Павлович смотрел новости.
Пауза получилась длинной. В заднем ряду кто-то предложил быстренько проголосовать, чтобы не засиживаться.
— Я не против, — сказала Нина Андреевна и сама удивилась, как ровно это прозвучало. — Только у меня есть список.
Она достала лист и положила его на стол перед Валентиной Ильиничной, а потом развернула к залу, чтобы видно было всем.
— Здесь три части, — сказала она. — Первая: очерёдность. По улицам, по номерам участков, каждый отвечает один раз за лето. Вторая: задачи. Не «кто что может», а конкретно: покраска, побелка, бордюр, вывоз, столы в клубе. Третья: кто освобождён. Галина Петровна, восемьдесят два года, — освобождена. Люба с маленьким — на следующий год, у неё сейчас не до забора.
В зале сначала засмеялись. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то сказал «ну наконец-то», решив, что это шутка такая — Нина Андреевна с бумажкой. Потом стало тихо, потому что она продолжила читать.
— Покраска у колодца: Толик, Сергей Иванович, Валентина Ильинична.
Толик с шестого участка перестал искать перчатку. Валентина Ильинична положила ручку.
— Бордюр от ворот до колодца — по чётным улицам, первый субботник июня. Столы в клубе — по очереди, вместе с чаем: кто приносит термос, тот и моет. Не потому, что жалко, а потому, что у нас шесть лет один и тот же человек приносит и моет.
Она сказала это без нажима. Просто прочитала двадцать шесть строк своим библиотечным голосом, тем самым, которым объявляла, что книги сдаются до восемнадцати.
— Нина Андреевна, — мягко начала Валентина Ильинична, — ну кто же ещё. У тебя и почерк, и голова на всё это устроена.
— У меня в году двадцать восемь дней отпуска, — ответила Нина Андреевна. — А суббот с апреля по октябрь — двадцать шесть. И почти все они уходят на общее. Я посчитала.
Валентина Ильинична вздохнула так, что стало слышно в дальнем углу. И добавила, что у неё давление, что она пять лет всё это тянет, что в прошлом году чуть не увезли на скорой после того собрания по электричеству.
Нина Андреевна посмотрела на неё и впервые за шесть лет увидела не председателя, а женщину, которой тоже шестьдесят с лишним, у которой в сумке таблетки и которая точно так же боится, что всё рассыплется, если она отпустит.
— Валентина Ильинична, — сказала она, — так я не против. Давайте тогда и общие хлопоты по очереди. Не потому, что вы плохо делаете. Потому что так честнее и вам легче.
В зале кто-то негромко присвистнул. Валентина Ильинична открыла рот, закрыла, потом сказала, что это уже совсем ни в какие ворота и что так они до того дойдут, что председателя будут выбирать по жребию.
— Мы не на работе, — поддержал её Толик с шестого. — Зачем эти бумажки? Пришли, сделали, разошлись. Нина, ты чего, обиделась, что ли?
Вот этого она и боялась больше всего. Что скажут «обиделась». Что её спокойный лист превратится в женскую обиду, а всё остальное снова останется как было.
— Не обиделась, — сказала Нина Андреевна. — Я устала. И ещё я заметила: мы шесть лет говорим «всем миром», а получается, что миром ходят одни и те же четыре человека, а ещё четверо помогают советом по телефону.
Она сложила лист обратно и не убрала его в сумку, а положила на угол стола.
— Давайте так. Проголосуем по списку, как по обычному вопросу. Если не пройдёт — я в этом году за организацию не берусь. На субботники прихожу, как все, в свою очередь. Без обид, но и без бумажки.
Повисла тишина, в которой было слышно, как за окном по жестяному отливу стучит капель. Голосовать поднятием рук в садовом товариществе умели, а вот возражать вслух против очереди — нет. Против очереди возражают только те, кто рассчитывает, что его в неё не впишут.
Список прошёл большинством. Три руки остались лежать на коленях, и Нина Андреевна точно знала, чьи это руки.
На первом субботнике по новым правилам она приехала к девяти. У колодца уже красили: Толик ворчал, что кисть плохая, Сергей Иванович молчал и красил ровно, Валентина Ильинична стояла рядом и держала банку.
На общем столе дымился термос. Не её. Сосед с пятого участка принёс свой, большой, с отбитой крышкой, и сказал, что раз теперь по очереди, то он вписался первым.
Нина Андреевна прошла мимо и не остановилась. У своей калитки она достала из сумки секатор — тот самый, с каплей краски на ручке, вернувшийся в сентябре, — и пошла к малине. Виктор Павлович вынес из сарая краску и молча поставил у забора. Он ничего не сказал, но и удочку не взял.
К обеду у неё затекли руки и горела спина. Малина стояла подвязанная, ровная, и в ней опять гудели осы. Из-за забора доносился смех, потом чей-то голос спросил, где взяли такую кисть, и Толик ответил, что взял у себя, потому что чужой секатор надо возвращать вовремя.
Она улыбнулась и вытерла руки о старые рабочие штаны.
Валентина Ильинична пришла на следующий день, к калитке, одна, без тетради. Постояла, посмотрела на подвязанную малину, потом достала из кармана помятый листок.
— Покажи, как ты эту очередь составила. Мне по электричеству надо так же. У меня двое не платят третий год, и я уже не знаю, как к ним подойти.
Нина Андреевна открыла калитку и подвинула ей табуретку.
Разговора про вчерашнее не было. Ни извинений, ни упрёков, ни «ты меня пойми». Они сидели на солнце, и Нина Андреевна карандашом на обороте старого объявления чертила табличку: улица, номер участка, сумма долга, кто и когда идёт говорить.
— Только ты это... — Валентина Ильинична помолчала. — Ты не думай, что я за тебя цеплялась. Мне просто одной страшно.
— Знаю, — сказала Нина Андреевна.
Больше про это они не говорили. Отношения не стали дружбой, и чай вместе они не пили. Но в четверг Валентина Ильинична позвонила и сказала, что составила график обхода должников и первой вписала туда себя — к тем самым соседям, к которым три года не решалась подойти. Это было ровно то, чего Нина Андреевна добивалась.
Список висел на доске у ворот до осени. Его читали, кто-то ворчал, кто-то ставил галочки ручкой. За лето забор у Нины Андреевны был покрашен, правда, в два приёма: Виктор Павлович начал, а закончил уже в августе, когда жара спала.
К концу сезона у колодца стояла новая скамейка. Её сделали по очереди, втроём, никто никого не просил. Термос на общем столе был уже чужой — и это оказалось самым приятным.