Телефон зазвонил в четверг, в четверть девятого, когда Виктор запустил руку между подушками дивана, нащупывая утонувший пульт. На экране высветилось «Мама». Он взял трубку и привычно спросил:
— Ну что, я в субботу приеду. Антенна опять барахлит или как?
— Не приезжай, — ответила мать. — Я сама справлюсь.
Виктор даже руку из-за подушки не вытащил.
— В смысле справишься? А кто тебе телевизор настроит? Ты же сама говорила, что он показывает только первый канал и то с рябью.
— Справилась уже, — голос матери звучал не устало, а собранно. Бодро. Даже деловито. — Сосед помог. Володя с пятого этажа.
— Володя? — Виктор помолчал. — А продукты? Я же тебе всегда в субботу привожу. Ты хотела творог, масло, ещё что-то там по списку.
— Ничего мне не надо. Я всё купила. Приезжай на следующей неделе, хорошо? Сейчас у меня тут немного свои дела.
Мать никогда не говорила «свои дела». У матери были «дела по дому», «дела со здоровьем» и вечные «дела с документами» — то квитанции, то перерасчёт пенсии, то внезапно потребовавшаяся справка. Она всегда втягивала его в эти дела. Даже если нужно было просто прочитать мелкий шрифт на договоре, она звонила и диктовала Виктору каждую букву.
А тут — «сама справлюсь». И какое-то лёгкое нетерпение в голосе, будто он мешал.
— Мам, ты чего? Случилось что?
— Да ничего не случилось. — Она почти рассмеялась. — Витя, всё нормально. Правда. Я тебе потом расскажу.
— Потом расскажешь, — повторил он. — А сейчас что? Ты одна?
— Одна, одна. Ой, у меня там чайник закипел. Всё, целую.
И она отключилась.
Виктор ещё с минуту смотрел на телефон. Жена, Наташа, выглянула из кухни:
— Мама звонила? Что она хотела?
— Не приезжай, — сказал Виктор. — Я сама справлюсь.
— Ну и хорошо. Меньше дорога. А то в прошлый раз ты три часа из-за этих пробок добирался.
— Ты не понимаешь. Она никогда так не говорит. Она всегда требует, чтобы я приехал. Даже когда я сам не собирался, она находила повод: то штору повесить, то лампочку поменять. А тут — не приезжай.
Наташа пожала плечами и вернулась к плите. Виктор слышал, как она гремит крышками. Потом добавила из кухни:
— Может, у неё мужчина появился?
— Ага, в шестьдесят восемь. Сосед Володя с пятого этажа. Которому семьдесят пять. — Виктор посмеялся, но внутри что-то заскребло.
Он знал свою мать. Ольга Николаевна, шестьдесят восемь лет, вдова, двадцать лет как одна. Отец Виктора умер скоропостижно, ещё когда сам Виктор только окончил институт. Мать с тех пор жила одна в двушке на окраине, ездила на дачу, которую они с отцом когда-то строили, вязала, смотрела сериалы и два раза в год ездила в санаторий. Вся её жизнь была прозрачна для Виктора, как стекло в шкафу.
Он звонил ей через день. Он знал, какие у неё таблетки от давления, какой творог она любит — зернистый, пять процентов, а не этот обезжиренный пластик. Он знал, что по вторникам у неё баня, а по пятницам она смотрит «Поле чудес» и потом полчаса обсуждает с ним, какой подарок из «салона» она бы выбрала. Он знал, что она боится грозы и не любит, когда в подъезде меняют домофон, потому что новую трубку класть неудобно.
Он знал всё. А тут вдруг оказалось, что есть какое-то «потом расскажу».
В пятницу Виктор позвонил матери в обед, как обычно. Она ответила, сказала, что у неё всё хорошо, что она занята, и переспросила, ест ли он нормально. Всё как всегда. Но в голосе — снова эта странная собранность. Словно она не в кресле перед телевизором сидит, а куда-то собирается.
— Ты куда-то едешь? — спросил Виктор.
— Нет. С чего ты взял?
— Не знаю. По голосу.
— Витя, ты у меня просто невыносимый фантазёр. Всё, я побежала. У меня там тесто подходит.
Тесто. Она уже лет пять не пекла. Говорила, что одной ей не надо, а Виктору и Наташе без надобности — они же на диете.
Вечером он написал ей сообщение: «Мам, ты точно здорова? Ответь честно». Ответ пришёл через сорок минут, короткий: «Здорова. Не выдумывай».
В субботу он не выдержал. Наташа на его сборы смотрела с удивлением:
— Ты едешь к маме? Она же просила не приезжать.
— Вот именно. Просила не приезжать. Это ненормально. Я должен своими глазами увидеть, что с ней всё в порядке.
— Может, она просто хочет побыть одна? — Наташа сказала это будто между делом, но как-то веско. — У взрослых людей бывают свои дела. У мам тоже, между прочим.
Виктор замер с курткой в руках.
— У неё нет никаких своих дел. Её жизнь — это я, дача и этот дурацкий телевизор. Если ей не нужна моя помощь, значит, что-то случилось.
— Или значит, что у неё есть что-то, что не касается тебя.
Виктор не стал спорить. Он просто сел в машину и поехал.
Дорога заняла два часа. Виктор припарковался у дома матери в начале девятого. Май, ещё светло. У подъезда стояла незнакомая машина — серебристая, чистая, с наклейкой на заднем стекле «Я люблю Крым». Виктор таких наклеек у соседей не помнил. Но мало ли новенький кто-то купил.
Он поднялся на третий этаж. Достал свои ключи — у него был комплект, мать когда-то дала, «на всякий случай». Но на всякий случай Виктор сначала позвонил.
Тишина.
Потом за дверью — голоса. Женские, говорливые, перебивающие друг друга. Одна точно мать. Вторая — чужая. Смех, короткий, потом снова разговор, будто они не слышали звонка.
Виктор позвонил ещё раз, дольше, настойчивее.
Голоса стихли. Он прижался ухом к двери, услышал шаги, щелчок замка. Дверь открылась. На пороге стояла не мать.
Женщина. Примерно того же возраста, что мать. Седые волосы, короткая стрижка, яркая, какая-то суматошно нарядная кофта. Она смотрела на Виктора без испуга, скорее с любопытством, и держала в руке чайную ложку.
— Ой, — сказала она. — А ты, наверное, Витя?
Из глубины комнаты появилась мать. Она была в своём домашнем халате — но халат был новый, вишнёвый, с китайскими иероглифами, Виктор никогда его не видел. На её лице мелькнуло удивление, потом растерянность, потом — и это было странно — лёгкая досада. Не испуг. Досада.
— Витя, — сказала мать. — Ты же говорил, что на следующей неделе.
— Я передумал. — Он стоял в дверях, не зная, что делать с чужим чемоданом, который стоял прямо в прихожей. Большой, на колёсиках, с биркой аэропорта.
— Заходи, — мать подвинулась, пропуская его. — Я тебя познакомлю. Это Таня. Таня, это мой сын.
Гостья улыбнулась. У неё были очень знакомые глаза — не материнские, нет, но какой-то тёплый, узнаваемый взгляд. Как у человека, который смотрит на тебя и думает: «Ну, рассказывай, как ты вырос».
— Таня, — повторил Виктор. — Приятно.
— Я так много о тебе слышала, — сказала Таня. — Правда. Вся твоя жизнь, с первого класса.
Она произнесла это как-то легко, но Виктор зацепился за фразу. С первого класса? Он посмотрел на мать. Та пошла на кухню, потом вернулась, поправляя ворот халата.
— Мы знакомы с молодости, — сказала мать. — Очень давно. Хотите чаю?
Виктор хотел сказать «что происходит», но вместо этого покорно сел за стол.
Стол был накрыт на двоих. Но при его появлении мать быстро достала третью чашку и тарелку. На столе стоял пирог — ещё тёплый, яблочный, с решёткой из теста сверху. Такой пекла только мать. И только по праздникам.
— Садись, — мать придвинула ему стул. — Попробуй. Таня говорит, я всё так же его делаю.
— А ты всё так же трогаешь тесто руками, а не лопаткой, — подхватила Таня. — Никогда тебя это не переучит.
Мать засмеялась. Виктор смотрел на неё и не узнавал. Эта лёгкость, этот смех, это — как будто она сбросила лет тридцать. Он видел мать на даче, заготовки на зиму, ссоры с соседями из-за забора. Но никогда — такой. Беззаботной. Молодой.
— А откуда вы знаете, как я в первом классе? — спросил он, откусывая пирог. — Мама про меня рассказывала?
— Ну, я тебя, вообще-то, видела, — Таня переглянулась с матерью. — Мы с твоей мамой вместе в библиотеке работали. Я даже тебя на руках держала. Ты вот такой был, — она показала ладонями. — Потом я уехала. Далеко. Мы потерялись.
Она сказала это «потерялись» так спокойно, будто речь шла о ключах, которые упали между сиденьями. Но Виктор почувствовал, что за этим словом — долгие годы. Почти сорок лет. Отношения, которые не поддерживали, порвали, забыли. А теперь мать сказала: «Не приезжай».
Она не больна. Она не разбила телевизор. Она не скрывает ничего страшного. Она просто была занята. У неё была своя жизнь.
Виктор смотрел на пирог, на новые чашки — он тоже их не видел, голубые, в мелкий горошек, — и понимал, как глупо выглядел со стороны. Два дня он перебирал варианты: болезнь, деменция, скрытая беда. А у матери просто была подруга. Старая, почти забытая, но вот она — приехала, с чемоданом, с биркой аэропорта.
— Вы надолго? — спросил Виктор.
— Неделю, — ответила Таня. — А потом, может, ещё съездим с Олей в город. В музей. Я сорок лет не была в нашем городе. Представляешь, центр уже не узнать.
Мать отрезала ещё кусок пирога, положила Тане, потом себе, потом — с вопросительным взглядом — Виктору. Он отказался. Он вдруг понял, что мешает. Здесь, за этим столом, шёл разговор, к которому он не имел отношения. Не имел права вмешиваться.
— Мне, наверное, пора, — сказал Виктор и встал.
— Куда же ты? — мать смотрела на него с беспокойством. — Посиди.
— Я с дороги. Устал. Мне ещё домой ехать часа два. А вам надо наговориться.
Мать проводила его до прихожей. Чемодан всё ещё стоял там, и Виктор, нагибаясь за кроссовками, заметил, что к ручке чемодана привязана старая бирка с рукописной фамилией: «Татьяна Викторовна». Он вспомнил. Мать когда-то рассказывала, что в молодости у неё была лучшая подруга Таня. Они работали вместе, гуляли, смотрели мальчиков. Потом Таня вышла замуж и уехала к мужу на Дальний Восток. И как-то всё — изредка письма, потом переписка оборвалась.
Виктору тогда было лет пять. Он забыл эту историю. А мать, оказалось, помнила всю жизнь.
— Ну, я поехал, — сказал он в дверях. — Мам, ты если что — звони. Я приеду.
— Ты же слышал — я справлюсь. — Мать улыбнулась, но в глазах у неё стояло что-то тёплое и чуть виноватое. — Витя, ты не переживай так.
— Я и не переживаю.
Он поцеловал её в щёку и вышел. В подъезде, на площадке, постоял пару секунд. За дверью снова раздался смех — материн и Танин, перебивающие друг друга, как у девчонок.
Виктор спустился к машине. Вечер был светлый, тёплый. Он сел за руль и какое-то время просто сидел, глядя на окна материнской квартиры. Свет горел на кухне. Две тёмные фигуры двигались за занавеской — одну из них он знал, другую нет.
Он завёл мотор. Выезжая со двора, притормозил у незнакомой серебристой машины с наклейкой «Я люблю Крым». Наверное, Таня на ней и приехала. Далеко же она была все эти годы.
Домой Виктор добрался уже к одиннадцати. Наташа ждала его с чаем.
— Ну? — спросила она.
— У неё всё нормально, — сказал Виктор, снимая куртку. — К ней подруга приехала. Из молодости. Они пирог едят.
— И что ты так переживал?
Виктор хотел ответить «понятия не имею». Но вместо этого сказал:
— Я думал, я всё про неё знаю. А она, оказывается, всю жизнь кого-то ждала. И вот дождалась. Приехала. С чемоданом.
Наташа промолчала. Но как-то по-женски понимающе на него посмотрела.
В следующий четверг мать не позвонила. В пятницу он не выдержал и набрал сам.
— Ну что, Таня ещё у вас?
— Да. — Мамин голос был бодрым, даже молодым. — Мы вчера весь город обошли. Представляешь, нашего кинотеатра уже нет. А вместо него торговый центр.
— Может, я в выходные приеду? — осторожно спросил Виктор.
Мать помолчала.
— Приезжай. Но только мы с Таней на дачу хотели. Или не на дачу. Мы хотели на старое место, где раньше было кафе. Ты не помнишь, оно ещё на углу стояло?
— На каком углу?
— А, неважно. Я сама всё найду.
— Мам, ты точно уверена? Я могу свозить вас на машине.
— Справимся, — сказала мать. — Мы на автобусе. Как раньше.
Виктор услышал, как она засмеялась и что-то сказала Тане, прикрыв трубку рукой. В голосе матери не было ни усталости, ни тревоги. Только лёгкость.
Он положил трубку и посмотрел на пустую кружку на столе. Та, вторая жизнь матери, не требовала его помощи. И от этого на душе было почему-то спокойно.