Куртку Дарья так и не сняла.
— Галина Степановна, выручайте, — сказала она с порога и поставила на пол пакет. Большой, с двумя ручками, какие Галина Степановна сама брала в прачечную. Только теперь в нём лежали Мишины вещи: две футболки, джинсы, пижама и коробка витаминов.
— Что случилось?
— У нас с Артёмом очень тяжёлый период. — Дарья говорила быстро, как человек, который репетировал эту фразу ещё в машине. — Нам нужно две недели. Ну, передышки. Понимаете?
Галина Степановна не понимала. Но Миша уже разулся, повесил куртку на крючок, который в её прихожей держался специально для него, и убежал в маленькую комнату, где под кроватью стояла коробка с машинками.
— Две недели, — повторила она.
— Да. Я позвоню. Связь может быть плохая.
Миша выскочил обратно, обнял мать за ногу. Дарья погладила его по голове, глянула на телефон и сказала:
— Ты у бабушки. Хорошо? Две недели. Я вернусь, и всё будет как раньше.
Она поцеловала сына не в лоб, а в макушку, и ушла, не выпив чаю. За дверью простучали каблуки, хлопнула створка лифта.
Чайник на кухне Галина Степановна всё-таки включила, но чай не заварила. Достала с полки календарь, тот, что с крупными цифрами, оторвала листок на сегодняшнем дне и карандашом отметила четырнадцать клеточек вперёд. Ей так было спокойнее. Она всегда так делала, когда ждала гостей или когда уезжала сестра Люба. Дни становились видны, как ступеньки.
Потом позвонила Любе в Тверь.
— Люба, я во вторник не приеду. Мишу привезли. На две недели.
— Заболел?
— Нет. У них с Артёмом тяжёлый период.
Люба помолчала.
— Ну, значит, так надо.
Галина Степановна согласилась: значит, так надо. Билет на автобус она сдала в тот же вечер. Соседке Зое сказала, что две недели будет занята и на дачу к ней не поедет. В магазине взяла творог, яблоки и те самые пельмени, которые Миша ел только у неё и больше нигде. Вечером пришла короткая смска от сына: «Спасибо, мам». Она ответила: «Кушайте, я не голодная».
На второй день Миша заскучал. Дождь лил с утра, гулять они не пошли, и он вертелся вокруг неё, как щенок. Потом забрался на диван с её телефоном — ей звонила Люба, да так телефон и остался лежать на подушке.
— Бабушка, покажи маму и папу.
Она вытерла руки о полотенце. Взяла телефон. Семейный альбом ей поставила ещё зима, Дарья, чтобы Миша мог листать фотографии с бабушкиного экрана, когда скучает. Галина Степановна открыла галерею и сначала не поняла, что видит.
Наверху, над старыми снимками с дня рождения и с ёлки, лежали новые. Дарья в светлом платье. Артём с чемоданом на колесиках. За ними — стеклянная стена в пол, а за стеклом хвост самолёта и розовое небо. В углу экрана стояла вчерашняя дата.
— Это мама, — сказал Миша и ткнул пальцем. — А это папа. Они там, где самолёты.
— Где самолёты, — повторила Галина Степановна.
— Ага. Мама сказала, что они уедут и вернутся. Только мне не сказала, куда.
Она убрала телефон экраном вниз. Потом встала, поставила вариться картошку, хотя варить её было незачем: они ели два часа назад. Миша за спиной что-то рассказывал про вертолёт, который он видел из окна. Она кивала и резала лук, и глаза у неё слезились, и она говорила себе, что это лук.
Вечером позвонила Дарье. Не потому, что решила, — руки сами набрали номер, пока она вытирала стол.
— Даша, добрый вечер. Скажи, вчера в аэропорту было тепло?
На том конце стало тихо. Потом Дарья заговорила, и голос у неё был не виноватый, а деловой:
— Галина Степановна, вам показалось. Это старые фотографии.
— Дата вчерашняя.
— Ну, значит, телефон так показывает. Мало ли.
— Даша.
Пауза. Потом ещё одна. И Дарья сдалась — не сразу, а как сдаются люди, у которых заготовлен второй вариант:
— Мы хотели сказать. Правда. Просто вы бы начали волноваться, отказались бы. Мы и решили: скажем, что тяжёлый период. А то вы бы себе накрутили.
— То есть отпуск.
— Ну не отпуск. Нам просто надо было вдвоём. Две недели.
Трубка зашуршала, и в разговор влез сын. У него был голос человека, которого оторвали от ужина и который уже пожалел, что взял телефон.
— Мам, ну что ты, в самом деле. Тебе трудно, что ли? Мы же не навсегда. Ты бы всё равно отказала, если бы мы прямо сказали. Вот честно. Ты бы сказала: «У меня свои дела». Мы это знаем.
Галина Степановна посмотрела на календарь. Четырнадцать клеточек, одна зачёркнута.
— Знаешь, — сказала она, — я бы, может, и согласилась.
— Ну мам.
— Я бы согласилась, Артём. Если бы вы попросили по-человечески.
— Ты сейчас из мухи слона делаешь. Миша у тебя сыт, обут, чего ещё?
Она положила трубку.
Следующие два звонка пропустила. Потом написала сыну: «Миша в порядке. Позвоню вечером». И вечером дала внуку телефон, чтобы он поговорил с мамой, потому что ребёнок не должен расплачиваться за взрослых. Миша что-то лопотал про вертолёт и про то, что бабушка печёт оладьи с яблоками. Дарья на том конце смеялась. Галине Степановне было слышно, как на фоне плещет вода: то ли бассейн, то ли море.
На шестой день позвонил Артём. Уже без Дарьи, один, и голос у него был тяжёлый, будто он всё это время собирался с духом.
— Мам, ну сколько можно. Ты трубку не берёшь, пишешь как в телеграмме.
— Я беру. Я занята.
— Мы возвращаемся через неделю. Я приеду за Мишей.
— Приезжай вечером, — сказала она. — Поговорим. Мишу разбудишь — будет скандал, так что оставишь его до утра.
— Поговорим о чём?
— Обо всём, Артём. Но не по телефону.
Он хмыкнул, но спорить не стал. Она положила трубку и пошла к внуку — тот спал на животе, раскинув руки, и одеяло сползло на пол.
Две недели она довела до конца — все четырнадцать клеточек, одну за другой. На восьмой день Миша перестал спрашивать, когда мама. Просто приносил ей свои рисунки и требовал подписать каждый. Галина Степановна подписывала: «Миша. Бабушка».
В последний вечер Артём приехал за вещами. Миша уже спал, свернувшись на раскладушке, как котёнок. На кухне было тихо.
Галина Степановна поставила на стол календарь. Тот самый, с крупными цифрами, где все клеточки были зачёркнуты крест-накрест.
— Садись. Поговорим один раз и больше не будем.
Он сел, и она расстегнула сумку. Достала связку ключей: два ключа от его квартиры на стальном кольце. Она много лет держала их у себя — поливала цветы, встречала сантехника, забирала Мишу из садика и запирала за собой дверь.
— Вот. Возьми.
— Зачем? — не понял он.
— Срок я довела. Обещала две недели — довела до конца. Но давай теперь по-другому. Захочешь уехать — скажешь, что уезжаешь. Захочешь отдохнуть — так и назовёшь. Захочешь, чтобы я посидела с Мишей, — попросишь. А «тяжёлый период» оставь для тех случаев, когда тебе действительно тяжело.
— Мам, ну ты сейчас...
— Ключи от твоей квартиры остаются у тебя. Больше у меня твоих не будет.
Артём держал ключи в руке и смотрел на них так, будто они стали тяжелее.
— Ты обиделась.
— Нет.
— Обиделась. Из-за отпуска.
— Из-за вранья, — сказала Галина Степановна. — Отпуск — это хорошо. Отпуск я понимаю. Я не понимаю, зачем ты решил за меня, что я откажу, и соврал, чтобы не спросить. Вот этого я не понимаю.
Он молчал и вертел кольцо в пальцах.
— И вот ещё что. — Она открыла страницу на будущем месяце. — Просить не позже чем за три дня. Не накануне вечером, не утром, не через Дашу. Сам. Если не можешь объяснить, зачем тебе это, — значит, и просить не о чем. Соврёшь — месяц не проси меня остаться с ним, чтобы вы отдохнули. Вот это будет цена. Внука я буду видеть тогда, когда захочу я и когда захочет он. Миша тут ни при чём, и наказывать его я не собираюсь.
— Ты всё усложняешь.
— Я всё упрощаю. Раньше было сложнее: я ничего не знала и во всём винила себя.
Он ушёл недовольный. С вещами, с коробкой витаминов и с ключами в кармане. Утром он приехал за Мишей — тихо, без стука в дверь, просто позвонил. Миша выбежал к нему в куртке, надетой наизнанку, и всю дорогу до лифта рассказывал про вертолёт.
Через час в телефоне тренькнуло. «Спасибо», — написала Дарья. Коротко, без восклицательного знака и без смайлика. Галина Степановна прочитала и не ответила.
Дальше всё шло иначе. Артём приезжал по субботам, забирал Мишу гулять, кормил его в кафе у парка, а к вечеру возвращал бабушке. И они втроём — бабушка, сын, внук — ели оладьи на кухне, и слышно было, как не хватает одного стула. Дарья не приезжала. Она присылала фотографии — уже настоящие, с моря, с пляжа, с одинаковыми полотенцами, — и короткие сообщения: «Миша как?», «Спасибо за пижаму». Галина Степановна отвечала сухо и по делу. Прощать она не отказывалась. Просто не спешила.
Она сложила раскладушку и убрала её за шкаф. Не выбросила — убрала. Пусть стоит. Внук ещё будет приезжать. Просто теперь у всего в её доме будет своё время и своё место.
Календарь с четырнадцатью зачёркнутыми клеточками так и остался висеть на дверце холодильника. Стирать эти крестики она не стала.