Кладовка пахла пылью и старой тканью. Ирина щелкнула выключателем, присела к нижней полке, где между коробкой с мишурой и банками краски всегда стояла жестяная шкатулка с нитками, и потянулась за ней. Шкатулка была на месте. А место справа, там, где шесть лет стояла швейная машина в серо-синем чехле, оказалось пустым.
Она выпрямилась и еще раз обвела полки глазами. Машина не переехала за коробки и не спряталась под лыжами. Лыжи стояли на месте, чужие коробки с прошлой зимы тоже — Валерий как-то привез их от матери «на время». Машины не было. И чехла тоже не было.
В голове мелькнула глупая мысль: может, Ирина сама ее куда-то переставила и забыла. Она и вправду бралась за машину редко — то занавески на дачу, то дочери подол, то школьная юбка племянницы. Но была одна вещь, которую Ирина помнила точно: в последний раз она убирала машину после Восьмого марта и задвинула ее в самый угол, чтобы не мешала. Значит, кто-то заходил сюда без нее.
Ирина набрала мужа.
— Ты забрал швейную машинку?
— А, ты заметила, — сказал Валерий. С дачи связь шла плохо, слова он экономил. — Я же говорил.
Это «говорил» Ирина услышала отчетливо, как будто связь вдруг стала идеальной.
— Когда?
— Перед отъездом. Ты в душе была.
За стеной на лестничной клетке кто-то прошел, хлопнула дверь лифта. Ирина стояла в кладовке в халате и тапках, держала телефон двумя руками и слышала, как с полки за ее спиной капает в таз — она еще вчера поставила под протечку.
— Понятно, — сказала она и положила трубку.
Кофе на кухонном столе сегодня не стоял. Обычно Валерий по субботам варил и приносил ей чашку прямо сюда, к полкам, потому что знал: если Ирина залезла в кладовку, она там застрянет до обеда. Такой порядок завелся давно, лет шестнадцать назад, с самой покупки этой квартиры. Сначала Ирина не поняла, чего ей не хватает. А потом поняла: чашки.
Она дошла до кухни, налила себе воды, села и стала думать. Не о том, кто виноват. О том, почему у нее даже голос не сорвался. Может, потому, что она уже знала ответ. Муж считал в доме всё семейным. Плиту, машину, деньги, ее свободное время. И называл это заботой, а не распоряжением.
Через полчаса коротко тренькнул семейный чат. Там ничего важного обычно не писали — Денис сбрасывал картинки, Валерий отвечал ему односложно. На этот раз сообщение было от Кати.
Фотография: чужая кухня, стол, две чашки, чайник. А посреди стола — она. Швейная машина. На серо-синем корпусе лежала светлая лента чужого кроя, под другую задачу, а чехол был откинут в сторону и распорот по шву. Под фотографией стояло: «Спасибо, Ирина Валерьевна, выручили!»
Ирина смотрела на экран дольше, чем нужно, чтобы прочитать три слова. Катя правда ничего не знала. Если бы знала, не написала бы «спасибо». Она бы вообще не стала писать.
Ирина открыла личку мужа. Без «пожалуйста», без объяснений.
«Верни в течение недели. Это моя машина».
Ответ пришел через час, тоже короткий: «Она сейчас нужнее. У тебя все равно стоит».
Стоит. Шесть лет в чехле. Ирина купила эту машину на две премии, отказав себе в поездке к морю, о которой мечтала три года. Дочь тогда училась на третьем курсе, и деньги можно было потратить на что угодно другое, но Ирина выбрала машину. Она собиралась шить больше, чем получалось. Раз в сезон — занавески, шторка, подшивка. Валерий называл это «стоит мертвым грузом». Может, для него и стояла. Для Ирины это было единственное в квартире, что куплено под нее саму, а не под семью.
К вечеру она пошла к Тане с третьего этажа. Не советоваться — просить Таниного мужа подвезти ее во вторник к Кате: машину в чехле на себе через полгорода не потащишь. Таня выслушала, налила чаю, поставила перед ней вазочку с печеньем и сказала:
— Ну ты же сама в семье не против.
Ирина поставила чашку на блюдце.
— В смысле?
— Ну, — Таня пожала плечами без всякой злобы, — ты ж всегда соглашаешься. То деньги на Дениса, то продукты, то машину эту куда-то. Валера поэтому и не спрашивает. Ты как бы уже...
Она не договорила. Ирине и не нужно было. Про подвоз она так и не спросила.
Она вышла от соседки с ощущением, будто ей показали фотографию всей ее жизни со стороны. То, что она считала своей добротой, выглядело как разрешение. Сначала маленькое — ладно, разово, что там. Потом побольше. Двадцать два года она это называла «не ссориться по пустякам». Таня сейчас назвала это иначе, и от нового названия стало неуютно.
Просить Таниного мужа она не стала. После сказанного не хотелось еще одного свидетеля, который будет смотреть на нее с тем же пониманием. Дома Ирина открыла приложение и вызвала такси на вторник, на десять утра, с пометкой: туда и обратно.
Во вторник она взяла отгул и поехала к Кате — одна.
Квартира была на окраине, старая пятиэтажка, второй подъезд, звонок сломан. Катя открыла сразу, в домашнем платье, округлый живот на седьмом месяце.
— Ирина Валерьевна? Проходите, что вы на пороге...
Машина стояла на кухонном столе. Чехол лежал рядом, распоротый по шву, подкладка вывернута. Ирина смотрела на него и молчала. Катя перехватила взгляд и покраснела пятнами от шеи к лицу.
— Ой. А что такое?
— Катя, ты не в курсе, — сказала Ирина спокойно. — Это ничего. Я приехала забрать.
— Так Валерий Андреевич сказал, что можно, — Катя растерянно заморгала. — Он Денису сам предложил. Я даже не просила, честное слово. Я бы и не...
— Я знаю, что не ты. — Ирина открыла сумку, примерилась, как удобнее взять. — Я не к тебе.
Из комнаты вышел Денис, худой, загорелый, в тренировочных штанах. Он только вернулся с вахты и, видимо, спал.
— Ты чего? — уставился он на машину. — Валерка же сказал, можно.
— Валерка сказал, — согласилась Ирина. — А машина моя.
— Так она без дела стояла.
— Стояла, — кивнула Ирина. — Ты прав. Теперь не стоит.
Денис хотел что-то добавить, но посмотрел на жену и осекся. Катя стояла у стола, прижав руки к животу, и было видно, что ей хочется провалиться в пол. Она действительно ни в чем не была виновата, и Ирина это знала. От этого становилось только хуже: виноватого сбоку не было. Чужой вещью распорядился Валерий, Катя же взяла то, что ей предложили, и держала теперь ответ ни за что. Ссориться Ирине было не с ней. Ирина взяла машину и вышла, не хлопнув дверью. Такси ждало у подъезда; водитель молча помог поставить чехол в багажник и не спросил, что это.
Дома она поставила ее обратно в кладовку, на то же место. Посидела на табуретке рядом. До вечера ничего не делала, только разогрела суп и перебрала шкатулку с нитками, как будто наводила порядок там, где его не тронули.
Валерий приехал около восьми, с дачи, с банками огурцов в багажнике. Поздоровался, поставил сумки в коридоре, ушел в ванную, вышел и только тогда спросил через дверь кухни:
— Ты зачем к Денису ездила?
— За своей машиной.
— Я тебе, значит, не муж, — сказал он уже в дверях. Голос у него был не злой, а такой, каким обсуждают испорченный кран. — Я брату помочь хотел. У них квартира чужая, дите скоро. Могла бы и промолчать.
— Могла, — согласилась Ирина.
— И промолчала бы. У Кати вон уже всё готово, она бы потом вернула.
— Она не вернула бы, — сказала Ирина. — Ты же сказал, что можно.
Валерий смотрел на нее, явно не понимая, чего в этом разговоре не хватает. Обычно она говорила больше. Ирина видела, что он не считает себя виноватым и не будет. Для него в этой истории не было ничего особенного: вещь лежала, Денису надо, в семье так заведено. Валерий с восемнадцати лет тянул на себе мать и младшего брата. Он вытаскивал Дениса из армии, потом из долгов, потом из первой неудачной работы. Держать в руках чужие дела у него было не от злости, а от привычки. Разница была только в том, что теперь в эти дела попало то, что принадлежало Ирине.
Она встала и вышла из кухни. В коридоре сказала, не повышая голоса:
— Ты отдал мою вещь, не спросив. Это не помощь. Это решение, которое приняли без меня.
— Ты меня в воры записываешь?
— Я не записываю. Я просто говорю, как оно есть, — ответила Ирина и пошла в спальню.
Валерий уехал ночевать к матери. Так было и раньше: поссорились — ушел к ней, вернулся через день, повел себя так, будто ничего не случилось. В этот раз за ним закрылась входная дверь и не открылась.
Утром позвонила свекровь. Ирина узнала этот голос с полуслова — мягкий, ласковый, с уменьшительными словами на всякий случай.
— Ириночка, ты что ж это устроила. У Кати дите на подходе, а ты туда поехала. Отдала бы, не обеднела.
— Мария Петровна, я не отдавала. Я забирала.
— Ну и что теперь. Валера помочь хотел. Он всю жизнь...
— Я знаю, — сказала Ирина. — Он всю жизнь.
— Так зачем же...
— Затем, что это было мое. — Она помолчала секунду и добавила: — Позовите его к телефону, если он рядом.
Свекровь положила трубку первой. Больше в тот день не звонила.
В субботу Ирина встала рано. Со вторника Валерий домой не возвращался: ночевал у матери — и в среду, и в четверг, и в пятницу. Не звонил, не писал. Раньше он всегда возвращался через день; теперь выходило по-другому. Кофе на столе не стоял. Ирина сварила себе сама, в маленькой кастрюльке, потому что кофемашина опять показывала ошибку и никто не вызвал мастера.
Потом пошла в кладовку, вытащила машину, поставила на кухонный стол и достала из нижней коробки кусок льна, который лежал там третий год. Она собиралась сшить занавески на кухню-веранду и все откладывала. Работа шла медленно: Ирина и правда не садилась за машинку месяца два. Первый шов вышел неровный, пришлось распарывать. Она распорола, сшила снова, отгладила. К обеду первое полотнище висело на карнизе, к вечеру второе. Кроить и шить было приятно, как будто она делала что-то для себя, а не для всей родни сразу.
Ирина смотрела на новые занавески и думала, что теперь дома будет тише и холоднее. Денис обижен. Свекровь считает ее мелочной. Катя старается не смотреть в сторону. Валерий, скорее всего, вернется, но не извинится — он не умеет. Он может купить ей новую машину, может опять варить кофе по субботам, может через месяц позабыть всю историю. А вот правила, которые она проговорила, забудет вряд ли. По крайней мере, теперь Ирина умела их повторять.
Вечером она убрала машину в кладовку. Старый чехол был распорот; Ирина постирала его, зашила, вывернула, но надевать не стала — сшила новый, из остатка льна, попроще. Поставила машину на прежнее место, задвинула шкатулку с нитками, выключила свет и прикрыла дверь.
Кофе на кухонном столе не стоял. Ирина его и не ждала.