Конверт лежал на столе раньше, чем Нина успела сесть. Обычный бумажный, с потёртым углом, придавленный чашкой, чтобы не улетел от сквозняка. Рита держала руки на коленях, как держат в очереди к врачу, и смотрела не на неё, а чуть мимо — на её шарф.
— Здравствуй, — сказала она.
Нина повесила плащ на спинку стула. Двадцать лет прошло, а первым делом она всё равно посмотрела на конверт, а не на лицо.
— Здравствуй.
В кафе было почти пусто. За окном моросил мелкий октябрьский дождь, официантка гремела чашками у стойки, и всё это вместе — дождь, чашки, конверт — казалось до того обыкновенным, что Нина на секунду усомнилась: она ли это сидит здесь, в свои пятьдесят четыре, и разговаривает с человеком, которого вычеркнула.
— Здесь четыре тысячи, — сказала Рита. — Как тогда. Ни рубля больше.
— Ты помнишь сумму.
— Я помню всё.
Нина не протянула руку. Конверт лежал между ними, как вещь, которую обе не решались назвать своей. Рита подождала, потом пододвинула его на палец ближе.
— Ты скажи, если это глупо. Мне уже казалось по дороге, что глупо.
— Не глупо, — сказала Нина. — Просто я не за деньгами сюда шла.
— Я знаю. Но начала с них, потому что не знала, с чего ещё начать.
Официантка принесла чай. Рита обхватила чашку обеими ладонями, подержала и поставила обратно. Не отпила.
Нина смотрела на её руки. У Риты всегда были красивые руки, ещё в общежитии, когда они обе учились на первом курсе и варили на общей кухне макароны с кетчупом. Теперь пальцы были сухие, с крупными суставами, и обручального кольца не было. Это всё, что Нина успела узнать за минуту, — и это было уже слишком много.
— Ты сказала мне тогда, — проговорила она ровно, без нажима, — «Оставь себе. Тебе же нравится, когда я должна». Я двадцать лет это помню. Дословно.
Рита не стала отпираться. Только чуть отодвинулась вместе со стулом, будто от холодного.
— Я тоже, — сказала она. — Хуже того. Я это говорила себе иногда.
В двухтысячном шестом у Риты сломалось всё сразу. Нина знала только верхушку: муж ушёл, остались двое детей, съёмная квартира и что-то с деньгами, о чём Рита говорить отказывалась. Тогда, в конце сентября, она пришла на кухню к Нине поздно вечером, села и долго молчала, глядя в клеёнку. Потом сказала: «Дай мне четыре тысячи, я верну через две недели».
Нина дала. Не спросила зачем, не взяла расписку — какие расписки между своими. Проводила Риту до лифта и ещё пошутила, что теперь та обязана прийти на день рождения.
Через две недели Рита не позвонила. Через месяц тоже. Нина сначала не думала о деньгах вовсе, потом стала думать — и стыдилась, что думает. Девять тысяч была тогда её зарплата в бухгалтерии, и четыре из них ушли в одну секунду, без счёта, как уходят в родню.
В ноябре она набрала номер. Спросила не про деньги: как ты, как дети. Рита ответила коротко и сухо — живы, всё нормально. Нина помялась и добавила: да брось ты, какие деньги, забудь.
Она думала, что это милосердие.
Рита приехала на следующий день, вечером, в мокром пальто. В руке у неё был конверт — тонкий, с загнутым углом. Она поднялась, постояла на пороге, не расстёгиваясь, и сказала это самое. Про «оставь себе» и про то, кому нравится, когда кто-то должен. Голос у неё был спокойный, только подбородок дёргался. Конверт она унесла обратно.
Потом хлопнула дверь подъезда.
Нина тогда постояла в прихожей ещё немного, сняла телефонную трубку и положила обратно. Решила, что сама она не унизится. Через неделю решила, что Рита позвонит первая. Через месяц — что уже поздно.
Так и вышло, что из её жизни ушёл человек, с которым она когда-то делила хлеб, деньги и все годы дружбы, — из-за одной фразы, сказанной в чужой прихожей в дождливый вечер.
Нина отодвинула чашку.
— Почему ты тогда не сказала мне, что тебе трудно?
Рита подняла глаза, и в них не было ни раскаяния, ни готовности на него.
— А что бы изменилось? Ты бы мне ещё денег дала?
— Наверное.
— Вот поэтому и не сказала.
Она провела пальцем по краю чашки и снова не отпила.
— У меня тогда был его кредит, — сказала она наконец. — Мужнин. Он взял его на ремонт квартиры, которую мы снимали. Оформил на себя, а в банке оставил мой номер телефона. Когда ушёл, звонить начали мне. Я платила, чтобы не трогали детей. Платила и молчала, чтобы не выглядеть дурой. А у тебя была своя квартира, муж, порядок, ты всех считала в своих тетрадках и всё у тебя сходилось. Я не могла прийти и лечь на твой диван с рассказом, какая я идиотка.
— Я бы тебя не считала идиоткой.
— Ты бы меня пожалела. Это хуже.
Нина хотела ответить и не нашлась.
— И потом, — Рита чуть усмехнулась, — ты же правда любила помогать. Я это тоже любила. Когда я давала, а не когда мне давали.
— Это ты мне тогда сказала.
— Это я тогда проорала. В прихожей. И двадцать лет считала, что была права, а потом поняла, что просто не умела быть должна.
Дождь припустил сильнее, по стеклу поползли струйки, и в кафе стало совсем темно. Официантка включила свет над стойкой, и лица у обеих сразу стали старше.
Нина долго молчала. Потом сказала то, чего не собиралась говорить вовсе.
— Я тебя видела в две тысячи десятом… нет, в одиннадцатом. На рынке, у мясного. Ты стояла в очереди с сумкой на колёсах. Я узнала тебя по затылку.
Рита медленно поставила чашку.
— И что?
— И развернулась. Купила творог в другом месте и пошла. Я тогда подумала: вот, она стоит тут, живая, здоровая, и ни разу за пять лет не позвонила.
— Я тебя тоже видела, — сказала Рита. — Ты была в синей куртке. У тебя ещё пакет порвался, я помню, ты его к груди прижимала. Я стояла и думала: подойду — а вдруг она скажет, что знать меня не хочет.
Обе замолчали. За соседним столиком мужчина в наушниках читал с телефона и ничего вокруг не замечал, и это было почему-то особенно невыносимо.
— Значит, мы обе стояли, — сказала Нина.
— Выходит, обе.
Рита первой взяла себя в руки. Подтянула конверт поближе, но не подтолкнула его.
— Я не жду, что ты меня простишь сегодня. И не за этим шла, если честно. Мне надо было отдать, чтобы потом уже не было этого долга между нами. Я двадцать лет начинала тебе писать. Садилась, набирала два слова, стирала. Потом у дочки была свадьба, я подумала — пригласить? Нет, неудобно. Так и живём: всё неудобно.
— А теперь что изменилось?
— Ничего, — сказала Рита. — Мне пятьдесят четыре, вот и всё. У меня в марте был день рождения, и я поняла, что из тех, с кем я дружила в тридцать, мне никто не нужен, кроме одной. А её я сама вычеркнула.
Она сказала это совсем без нажима — и оттого получилось тяжелее.
— Скажи мне что-нибудь, — попросила она через минуту. — Хоть что. Я весь этот разговор сочиняла в голове, и там ты в конце говорила, что не сердишься.
Нина покачала головой.
— Я не могу так.
— Почему?
— Потому что не знаю ещё.
Рита кивнула, будто ждала этого, и стала собирать сумку — медленно, с той неловкой старательностью, с какой человек делает вид, что уходит не от обиды.
Нина смотрела на конверт. Четыре тысячи, ровно, без процентов, новенькими бумажками. Она подумала о том, что если бы Рита принесла больше, это была бы уже плата, а так — расчёт. В этом была разница, и она её понимала.
— Погоди.
Рита замерла.
— Деньги я возьму, — сказала Нина и впервые за весь вечер протянула руку. — Это долг, и он мне не мешает. Но это не прощение, ты не думай. Я его беру, чтобы ты больше не начинала с него. Пусть его наконец не будет.
Конверт лёг в её сумку, к кошельку. Бумага была чуть тёплая от Ритиных ладоней.
— А дальше? — спросила Рита.
— А дальше мне нужно время. Не месяц, не два. Просто время.
— Хорошо.
— Позвони в субботу. Через неделю, в субботу, в шесть. Не завтра, ладно? Завтра я ещё буду об этом думать и наговорю тебе лишнего. А в субботу, может, уже нет.
Рита встала, накинула пальто — то же самое, серое, только теперь старое, с потёртыми локтями, — и неловко потопталась. Всё было уже сказано, и обнять её Нина не могла, и жать руку было бы фальшиво. Она просто сказала:
— Дождь. У тебя зонт есть?
— Нет, я тут близко.
— Не близко ты. Садись на пятый.
Рита кивнула и вышла. В окне было видно, как она идёт по мокрому тротуару, аккуратно обходя лужи, и её отражение в витрине двигалось рядом с ней, отдельно.
Дома Нина открыла ящик с документами, где лежали квитанции за квартиру, копия паспорта и погашенный договор за прошлый ремонт. Положила конверт туда, сверху, ничего не пересчитав.
Потом поставила чайник, достала из серванта две чашки, посмотрела на них и убрала одну обратно в буфет.
На кухонном календаре висел номер, до субботы оставалось семь окошек. Нина нашла в ящике карандаш и обвела нужное число — не сильно, едва заметно, чтобы никто, кроме неё, не догадался.