Кресло стояло у двери. Нина Аркадьевна узнала его раньше, чем свою квартиру: серое, с продавленными под её рост подлокотниками, перетянутое бечёвкой крест-накрест, будто собралось в дорогу. Рядом к стене прислонился рулон обоев, а на подоконнике кто-то оставил банку с кистью, и кисть уже подсохла.
Наличники были свежепокрашены, в два слоя, аккуратно. Из-за двери пахло не её домом.
Ключ вошёл, повернулся на пол-оборота и встал. Нина Аркадьевна подёргала его, отпустила, ещё раз посмотрела на дверь. Замок был новый, блестящий, с гладкой личинкой, и он её не знал.
За дверью что-то стукнуло, зашуршало, и женский голос сказал:
— Игорь, тут подрежь.
Голос был Маринин. Нина Аркадьевна подняла руку и позвонила.
Дверь открылась. Марина стояла в клеёнчатом фартуке, с валиком в руке, и на лице у неё было не удивление, а досада.
— Ты чего? — спросила она. — Ты же третьего.
— Я на три дня раньше. Пустишь или здесь разговаривать будем?
Марина отступила, и Нина Аркадьевна вошла в собственную прихожую.
Квартиру она получила от завода в восемьдесят шестом, приватизировала в девяносто третьем, и с тех пор фамилия в документах не менялась. Муж умер девять лет назад. Всё, что касалось бумаг, лежало в серванте, в среднем ящике, под резинкой, — и никогда ни у кого это не вызывало вопросов.
Путёвку ей дали через поликлинику, на двадцать один день, с двенадцатого сентября. Ехать не хотелось. Марина тогда сказала: «Мам, тебе надо». И Нина Аркадьевна поехала — грязи, сон, молоко по утрам, соседка по комнате, которая всё рассказывала про внуков и ни разу не спросила про её собственных. Было хорошо. В санатории её никто не поправлял.
Про ремонт разговор всё-таки был. В августе, между двумя звонками. Марина торопилась, за спиной у неё что-то кричали, и она сказала: «Мам, ну у тебя там всё старое. Давай, пока ты в санатории, мы с Игорем сделаем ремонт, я всё организую, тебе ничего делать не придётся». Нина Аркадьевна ответила: «Посмотрим». Она точно помнила это слово. Так говорят, когда не хотят ни отказывать, ни соглашаться.
Марина, судя по всему, услышала другое.
В коридоре лежала клеёнка, у батареи стояли банки, из большой комнаты вынесли всё, кроме дивана. Игорь, зять, вышел навстречу и вытер руки о штаны.
— Нина Аркадьевна, ну наконец-то, — сказал он бодро. — Мы думали, вы третьего.
— Я раньше.
— Это даже лучше. Мастер в пятницу придёт.
Нина Аркадьевна прошла в комнату. Стена была выкрашена в светлый, почти белый цвет. Старой люстры с тремя рожками на потолке не было — она стояла на полу у батареи, кверху лампочками, а вместо неё висела новая, с длинными стеклянными подвесками.
— Не нравится? — быстро спросила Марина. — Она недорогая была, я по акции взяла.
— Где сервант?
Марина отвернулась к ведру и стала выжимать тряпку.
— Он весь рассохся, — сказал Игорь. — Мы новый взяли, в спальню. Хороший, крепкий.
— Я не спрашиваю про новый.
В спальне действительно стоял шкаф: высокий, светлый, с закрытыми полками. Нина Аркадьевна посмотрела на него и не стала ничего говорить, потому что говорить было нечего. Шкаф стоял, шкаф был хороший, и беда была совсем не в шкафу.
— Мы же говорили, — сказала Марина ей в спину. — Ты сама сказала: посмотрим. Мама, ну ты посмотри, как стало. Светло, чисто, всё по уму.
— Я сказала «посмотрим», — согласилась Нина Аркадьевна. — Я и смотрела.
Она вышла на площадку. Кресло стояло там, где стояло. Нина Аркадьевна положила руку на подлокотник — тот самый, продавленный под её локоть.
Из соседней двери вышла тётя Люба, семьдесят четыре года, в халате и с авоськой.
— Нина, — сказала она тихо и очень быстро. — Ты не кричи. Идём ко мне.
В тёти-Любиной прихожей на табуретке стояла коробка. Нина Аркадьевна узнала её издалека: картонная, из-под пылесоса, сбоку пятно от чая. В коробке лежал сервиз, весь, до последней чашки, и жестяная коробка из-под леденцов. А в той коробке — инструменты мужа: гаечные ключи, свёрнутые в тряпку, отвёртка с деревянной ручкой, которой он в семьдесят восьмом чинил приёмник.
— Я утром за кефиром вышла, — объяснила тётя Люба. — А Игорь несёт. Я говорю: ты куда? Он говорит: на выброс. Я говорю: дай сюда. Он и отдал, ему же легче.
Нина Аркадьевна села на табуретку в чужой прихожей и посидела немного.
— Там ещё вот, — сказала тётя Люба и достала из-за коробки конверт. — Письма какие-то. Я не читала.
Конверт был перевязан аптечной резинкой, сильно вытянутой, старой. Нина Аркадьевна узнала и резинку, и свой почерк на уголке: «Володя, стройка». Так она подписывала письма мужу, когда он два года работал в командировке, а она ждала Марину и писала по вечерам на кухне, потому что в комнате было холодно.
Она спрятала конверт в сумку.
Дома Игорь уже звонил кому-то про пятницу, а Марина раскладывала на полу новые обои, чтобы показать рисунок. Нина Аркадьевна прошла на кухню, налила себе воды и села к столу. Чашка с трещиной у ручки стояла на своём месте — её, видимо, не успели убрать.
— Мам, — пришла за ней Марина. — Ну скажи честно, что не так?
— То, что я узнала об этом от тёти Любы. У мусорного бака.
— Она вечно всё преувеличивает.
— Марина. У меня в коробке из-под пылесоса лежат чашки, которые покупал твой отец. И его отвёртка.
— Я думала, это хлам.
— Ты не открывала.
Марина замолчала. Она стояла в дверях кухни, в фартуке, с руками, испачканными в шпаклёвке, и Нина Аркадьевна вдруг увидела её совсем маленькой — лет шести, в такой же позе, с разбитой чашкой за спиной. Только тогда Марина знала, что виновата, и молчала из-за этого. Сейчас она молчала из-за другого: не понимала, в чём именно её вина, и это было хуже.
Марина и сама думала примерно так: она в отпуске, Игорь в отпуске, мастера нашлись дешевле некуда, мать всё равно не попросит — а если попросит, то через пять лет, когда станет тяжело ходить. Всё, что она делала, было для матери. Ей и в голову не приходило, что помощь можно сделать так, что человеку станет хуже.
— Работы останавливаем, — сказала Нина Аркадьевна. — Сегодня.
— Мам, у нас обои отклеены. Половина комнаты.
— Значит, доклеите эту половину. Стена в большой комнате мне нравится, цвет хороший. Люстра пусть висит, раз куплена, я к ней привыкну. Шкаф оставь, он крепкий, я согласна. Сервант верните в кладовую.
— А кресло?
— Кресло стоит у двери. Занесите.
Игорь вышел из комнаты и попробовал по-другому:
— Нина Аркадьевна, ну мы же деньги заплатили. Мастеру за пятницу уже вперёд...
— Я вам этих денег не считала и считать не буду. Спасибо, что хотели как лучше. Но квартиру эту я знаю сорок лет, а вы её переделали за две недели.
Она встала и достала из сумки конверт.
— Вот это было в коробке. Я такие письма писала твоему отцу, когда он был на стройке, а ты ещё под стол пешком ходила. Там тридцать одно письмо. Ты вынесла их вместе с чашками.
Марина смотрела на конверт и не брала его.
— Я не знала.
— Я знаю, что не знала. — Нина Аркадьевна положила конверт на стол. — Только ты и не спросила.
Потом она сказала про ключи. Спокойно, без нажима.
— Замок вы поменяли, а ключ мне оставить забыли. Квартира чужая стала: ни войти, ни выйти. Ключ у тебя останется, ты моя дочь, новых замков я заводить не собираюсь. Но второй, который ты сделала Игорю, верни. И в следующий раз, прежде чем что-то решать, сначала позвони. До того, как отклеено, а не после.
Марина заплакала, но не ушла. Игорь собрал инструмент и уехал в тот же вечер, довольно резко хлопнув дверью, — на площадке ещё долго пахло его сигаретой.
Кресло занесли. Оно встало на своё место у окна, и подлокотники приняли её локоть так же, как девять лет назад.
Сервиз Нина Аркадьевна вымыла и поставила в новый шкаф. Коробку из-под пылесоса не выбросила: сложила в неё то, что дочь не тронула, — открытки, мотки ниток, шкатулку с пуговицами. Жестяную коробку с папиными ключами поставила в кладовую, рядом с сервантом. Средний ящик открылся туго, с привычным скрипом. Конверт лёг под резинку, к папке с документами. Перечитывать письма в тот вечер Нина Аркадьевна не стала: тридцать одно письмо можно перечитать и завтра.
В пятницу пришёл мастер доделывать отклеенную стену. Игорь не приехал. Приехала Марина, в старых джинсах, с банкой краски в сумке, и молча взяла второй валик. Они красили вдвоём, каждая со своей стороны. О ремонте в тот день не сказали ни слова; зато Марина вдруг спросила, какая была соседка по комнате в санатории, и Нина Аркадьевна ответила, что соседка была ничего, только громко разговаривала.
Через две недели Марина приехала одна, в субботу утром, с сумкой, из которой торчал пакет с яблоками. Поставила на стол ключ — маленький, на кольце с брелоком от аптеки.
— Как договаривались, — сказала она.
Нина Аркадьевна не стала спрашивать, как это объяснил Игорь. Взяла ключ и повесила на свою связку. Теперь у неё был свой, рабочий. Подвинула дочери стул.
Пили чай из возвращённого сервиза. Марина держала чашку двумя руками и смотрела в стол.
— Я тогда даже не открыла эту коробку, — сказала она. — Увидела, что картон, и решила, что там мусор. Мам, я правда не знала.
— Я тебе верю.
— Но ты всё равно злишься.
— И это верно, — сказала Нина Аркадьевна. — Злиться я перестану, а спрашивать буду всегда. Сначала спросить, потом сделать.
Марина кивнула. Раньше она на таком месте сразу доставала доводы — сейчас не стала.
Про ремонт они говорили ещё раз, но по-другому. Нина Аркадьевна достала тетрадный лист и записала столбиком, что в каком порядке менять: сначала полы в коридоре, потом окно на кухне, до дверей дело дойдёт не раньше весны. Марина дописала свою строчку — про розетки в спальне, которые торчат неудобно. Строчку приняли.
— И люстру я оставляю, — сказала Нина Аркадьевна.
— Оставляй, — согласилась Марина.
Список прикололи к пробковой доске возле телефона, там же, где висели квитанции и рецепт на глазные капли. Дочь ушла в третьем часу, и на площадке от неё пахло уже не краской, а яблоками.
Кресло стояло у окна. Нина Аркадьевна садилась в него вечером, включала настольную лампу и читала. Из подлокотников торчали две потёртые нитки, и она их не срезала.
Тётя Люба заходила на неделе и принесла половину пирога с капустой. Сказала только: «Ну и ладно». Нина Аркадьевна не пересказывала ей, чем всё кончилось. Тётя Люба и не спрашивала.
Перед сном она достала чашку с трещиной у ручки и поставила её на стол кверху дном, на блюдце. Так когда-то делала её мать, и означало это простое: дома есть кому налить.
Звонить она не стала. Просто налила себе чаю и села в кресло.