Сергей позвонил утром в субботу и сказал, что через двадцать минут будет. Нина не успела даже переодеться — так и вышла на лестничную площадку в домашних брюках и старой кофте, с которой давно собиралась срезать пуговицы.
— Принимай груз, — сказал брат вместо приветствия.
Он стоял у лифта и держал дверь. Не дверную ручку, не коробку с инструментом, а настоящую дверь: тяжёлую, обитую коричневым дерматином, с потёртым низом и следами от гвоздей по краю. Рядом, прислонённый к стене, стоял деревянный косяк. На нём, если приглядеться, виднелись тонкие карандашные чёрточки.
— Это что? — спросила Нина.
— Дверь из детской. Мы проём расширяем, эта не подходит. Я её в машину еле впихнул. Думал, выброшу по дороге, но потом решил: вдруг тебе надо. Хотя кому она нужна. Завтра на мусор. Во вторник рабочие придут, я всё равно всё вынесу.
Нина смотрела на косяк. На уровне её груди шла длинная линия, под ней короткая, ниже — ещё несколько, с нажимом, будто писали не карандашом, а гвоздём. В памяти что-то дёрнулось, но она не успела поймать.
— Не выбрасывай, — сказала она.
Сергей удивился. У него было такое лицо, будто сестра попросила оставить на ночь мешок с цементом.
— Зачем?
— Просто не выбрасывай.
Он пожал плечами, занёс дверь в прихожую, приставил к стене. Дверь сразу заняла половину прохода. Косяк он положил сверху, и он съехал на пол с глухим стуком. Сергей вытер руки о штаны.
— У меня ремонт. В воскресенье поеду мимо, заберу на свалку. Мне во вторник рабочие придут, не до неё.
— Не забирай.
— Ты даже не знаешь, куда её ставить.
— Не забирай, — повторила Нина.
Он посмотрел на неё внимательнее, будто проверял, всё ли в порядке. Потом махнул рукой и уехал.
Нина осталась в прихожей. Пахло старым деревом, пылью и чем-то ещё, кисловатым, как в кладовке родительского дома. Она присела на корточки и провела пальцем по косяку. Карандаш был мягкий, графит расплылся, но линии держались.
Самые нижние — с датами. «Серёжа — 1 м 02 см. 1973». «Нина — 98 см. 1974». Дальше выше. «Серёжа — 1 м 14 см». Рядом приписка тонким почерком: «наконец-то». Ниже, сантиметров на пять, у Нины стояло «1 м 09 см», и под ним, тем же почерком, — «опять».
Она села прямо на пол, не снимая кофты. В прихожей было прохладно, из-под входной двери тянуло сквозняком. Нина смотрела на «опять» и вспоминала, как мать ставила их к косяку. Не для фотографии, не для семейного альбома. Просто проверяла.
— Стой ровно, — говорила она. — Не горбись. Пятки вместе.
Серёжа стоял ровно. Он был на два года старше, но в детстве казался младше, потому что часто болел. Мать водила его по врачам, поила горькими таблетками, заставляла есть кашу с маслом. Нина ела без уговоров, но всё равно считалась «мелкой». Мать мерила их каждые полгода и записывала. Не в тетрадку — прямо на косяке. Тетрадки терялись, а косяк был всегда под рукой.
Нина помнила, как однажды мать поставила отметку Серёже, а потом посмотрела на неё и вздохнула. Не зло, не обидно. Просто вздохнула, как человек, у которого что-то не получается. У Нины тогда защипало в носу, и она убежала в сарай. Там пахло кроликами и сеном, и можно было сидеть в темноте, пока не позовут ужинать.
Дверь и косяк простояли в прихожей весь день. Вечером позвонила дочь.
— Мам, ты чего? — спросила Аня. — Дядя Серёжа написал, что привёз тебе какую-то рухлядь. Он смеётся, говорит, ты теперь как бабушка, всё тащишь в дом.
— Он так сказал?
— Ну, не так, но смысл такой. Мам, зачем тебе дверь? У тебя коридор маленький.
Нина посмотрела на дверь. Дерматин в углу отстал, и видна была фанера. Ручка была снята, осталось отверстие. Если поставить её обратно, она снова закроет проём, за которым когда-то была комната. Их с Серёжей комната. Две кровати, стол у окна, ковёр на стене. Мать спала в зале за ширмой.
— Не рухлядь, — сказала Нина. — Просто память.
— Память — это фотографии, — ответила Аня. — А это деревяшка. Ты её куда повесишь?
Нина не знала. Она попрощалась и пошла на кухню ставить чайник. Потом вернулась в прихожую и снова села на пол.
Она рассматривала отметки. Среди них была одна странная. «Серёжа — 1 м 21 см», без даты, но с припиской: «после больницы». Эта чёрточка была выше той, что шла следом, — «1 м 19 см». Получалось, что брат сначала вырос, а потом стал ниже. Так не бывает.
Нина вспомнила. Серёжа в девять лет попал в больницу, пролежал почти месяц. Мать ездила к нему каждый день, а Нину оставляла у соседки. Когда его привезли домой, он был худой и жёлтый. Мать сразу поставила его к косяку и измерила. Она тогда сказала: «Слава богу, не отстал». А через полгода, когда мерила снова, вышло меньше. Мать расстроилась, но потом решила, что просто мерила не так. Она переставила отметку выше, чтобы «не пугаться». Нина тогда подумала: значит, можно переставить? Значит, если что-то не так, можно сделать вид, что всё в порядке?
Она посмотрела на свои отметки. «1 м 09 см. Опять». «1 м 12 см. Опять». «1 м 15 см. Наконец-то!» Это «наконец-то» было написано с восклицательным знаком. Нина помнила, как мать тогда улыбнулась и потрепала её по голове. Впервые за долгое время. Нина потом целый месяц ела творог и делала зарядку, чтобы вырасти ещё. Но за ту зиму так и не прибавила ни сантиметра.
Дверь мешала. В воскресенье утром Нина обходила её боком, задевала сумкой. Днём она позвонила Сергею.
— Я её не выброшу, — сказала она.
— В смысле? Она у тебя так и будет стоять?
— Я отпилю косяк. Только часть с отметками. Остальное выброшу.
Сергей помолчал.
— Ты серьёзно? Ты хочешь отпилить кусок косяка и повесить на стену?
— Да.
— Нин, это бред. Ты чем думаешь? У тебя ремонт был три года назад, ты только обои поклеила. Теперь дырки в стене делать?
— Дырки будут маленькие. Посажу на деревянную накладку, потом замажу.
— На какую накладку?
— Обычную. Деревянную.
Сергей вздохнул так, что в трубке зашумело. Нина представила, как он стоит в родительском доме среди мешков с цементом, в пыли, с телефоном у уха, и ему некогда.
— Ладно, — сказал он. — Делай что хочешь. Я вечером приеду с инструментом, отпилю, что скажешь, и остальное вынесу. Мне в понедельник проём зашивать.
Он приехал в пять. В прихожей было тесно. Дверь стояла поперёк, и Сергей сразу начал ворчать, что она тут всё перегородила. Нина показала ему, где пилить. Он присел, провёл рукой по отметкам.
— Тут мамина рука, — сказал он тихо.
— Да.
— Я думал, ты это выбросишь.
— Я тоже так думала.
Он достал ножовку. Пилить пришлось долго. Косяк был старый, дерево сухое, но плотное. Сергей пилил, Нина держала. Опилки падали на пол, пахло смолой. В какой-то момент он остановился, посмотрел на свою отметку.
— Я помню, как она меня мерила. Я всегда боялся, что не вырасту.
— Почему?
— Она говорила: «Вот вырастешь, станешь мужчиной». Как будто если не вырасту, то не стану.
Нина промолчала. Она держала косяк и чувствовала, как вибрирует дерево. Сергей отпилил от косяка кусок примерно в метр длиной. Остальное — полотно с дерматином и обрезок косяка — отнёс в машину.
— Завтра выброшу, — сказал он. — Точно?
— Точно.
Он ушёл, не попрощавшись. Нина осталась с косяком в руках. Он был тяжёлый, неудобный. Она прислонила его к стене и пошла за тряпкой.
На следующий день она купила в строительном магазине деревянную накладку, морилку и мелкие шурупы. Продавец спросил, что она хочет сделать. Она объяснила. Он посмотрел на неё как на странную, но помог выбрать. Дома Нина прошлась морилкой по срезам, чтобы дерево не светилось свежим.
Вечером позвонил Сергей.
— Ты срезы обработала? — спросил он. — А то будут белые, как пенопласт.
— Обработала.
— Я приеду. Помогу прикрутить.
Нина удивилась, но не стала спрашивать почему. Он приехал через час, с дрелью и уровнем. Молча осмотрел стену в коридоре, приложил накладку, прикинул высоту.
— Тут розетка мешает, — сказал он. — Давай левее.
Она подвинула. Сергей проверил уровнем, вогнал в стену два коротких шурупа, и накладка села ровно. К ней он приставил косяк и притянул его четырьмя шурупами покороче. С одной стороны край торчал. Сергей подрезал его стамеской, стружка полетела на пол. Нина стояла рядом и держала лампу.
— Вот, — сказал он, отступив. — Кривовато, но держится.
На стене теперь висел кусок дерева с карандашными линиями. Он не вписывался в интерьер. Пахло старым домом. Сергей собрал инструмент, вытер руки.
— Я поеду. Завтра рабочие придут.
— Спасибо.
Он кивнул. Уже в дверях обернулся.
— Ты знаешь, я не помню, чтобы она меня хвалила. Только мерила.
Нина не ответила. Сергей вышел и закрыл за собой дверь. Она осталась в коридоре одна. Смотрела на косяк. На нём были отметки двух детей. Одни с припиской «наконец-то». Другие с «опять». Была там и ещё одна чёрточка — без имени, без даты, чуть выше последнего «опять». Нина так и не вспомнила, откуда она. Она не знала, что с этим делать. Но косяк висел. И это было всё, что она могла сделать в тот вечер.