Виктор листал фотографии в маршрутке и почти не смотрел, что открывается на экране. Снимки он перекинул с маминого компьютера ещё в октябре, а доходили руки только теперь.
Тот же стол, тот же пирог, те же лица, только постаревшие. Нина поднимает чашку. На безымянном пальце — тёмное стекло в серебряной оправе, знакомое до последней царапины.
Виктор остановился на снимке. Провёл пальцем, увеличил. Кольцо сидело на Нинином пальце так, будто там и было. Как на своём.
Он пролистал назад. Июль, мамин день рождения — тёмный камень на маминой руке. Сентябрь, больница — тот же камень на одеяле. Он вернулся к июльскому празднику. Кольцо уже на Нине.
Значит, оно перешло к сестре раньше, чем они успели сесть и что-то решить. Раньше, чем он вообще узнал, что решать надо.
Мать умерла в конце сентября. Не вдруг — болела второй год, а последние четыре месяца уже не вставала. Нина жила в пяти остановках, работала медсестрой в поликлинике и перешла на полдня. Виктор жил в часе езды, работал мастером в автобусном парке и приезжал по субботам, как получалось.
Считалось, что всё поделено правильно. У Нины были руки и медицина. У Виктора — машина, деньги и знакомые в областной аптеке, откуда он доставал то, чего в районе не бывает. Он привозил пакеты: лекарства, продукты, пелёнки. Платил сиделке по субботам, чтобы сестра хоть раз в неделю выспалась. Каждый месяц переводил по пятнадцать тысяч и не спрашивал, куда они уходят.
Про деньги они не спорили ни разу. Про квартиру — тоже: мамина двушка, разговаривать было рано. Про вещи не начинали вообще. Нина не торопила, Виктор не предлагал.
В ноябре он приехал в мамину квартиру в будний день, без предупреждения. Дверь открыла Нина — в халате, с полотенцем на плече, мыла окна.
Он прошёл на кухню, сел. Она поставила чайник и не спросила, зачем он. Разговор не начинался сам, и Виктор начал с того, что лежало ближе всего.
— Кольцо ты когда взяла?
Нина не удивилась. Руки не спрятала — наоборот, поставила чашку так, чтобы ладонь осталась на виду.
— В сентябре. Она сама отдала.
— Когда?
— За неделю, может. Она уже плохо говорила. Руку отвела и на меня показала. Я поняла.
Виктор молчал. Он помнил другое. В августе, в субботу, когда Нина ходила за хлебом, мать открыла шкатулку, пошарила в ней и сказала, что кольцо надо будет отдать ему — пусть, мол, лежит у него, раз Нина всё равно всё растеряет. Он тогда отмахнулся: не до этого, и вообще рано.
Он и думать забыл. А теперь выходило, что мать сказала разное. Или это он услышал разное.
— Шкатулку смотрела? — спросил он.
— Смотрела. Кольцо оттуда и взяла. Только коробочки там нет.
— Как нет?
— Не было. Я потом нашла — на кухне, на полке, где рецепты. Пустая стоит, между бумагами.
Виктор усмехнулся. Мать держала всё под рукой: рецепты, квитанции, очки, лампу. Кольцо она давно не носила, палец отек ещё в прошлом году. Зачем ей была пустая коробочка на кухне, он не понял и не спросил.
— Она фотографии всё просила, — добавила Нина. — Последний месяц. Я ей носила из серванта: то альбом, то пачку, где письма и открытки. Последнюю неделю каждый день.
— Зачем?
Нина пожала плечами и села напротив.
— Перебирала. Я спрашивала — молчит или рукой машет. Потом стала показывать пальцем. Эту, говорит, оставь. И эту.
Виктор вынул телефон и нашёл июльский снимок. Подвинул через стол, экраном вверх.
Нина смотрела долго. Потом кивнула, как будто ждала этого вопроса и приготовилась.
— Помню. Она мне её сама дала надеть. Посидишь, говорит, за столом хозяйкой.
— И не забрала обратно.
— Забрала. Вечером я сама сняла кольцо с руки и отдала ей. У неё уже палец отекал, оно ей стало мало. Она убрала его в шкатулку.
Виктор положил телефон экраном вниз.
— В августе она мне другое сказала. Забери, говорит, пусть лежит у тебя.
Нина чуть подалась вперёд.
— Ты не забрал.
— Я в ту субботу не поехал. Ты звонила, я сказал — приеду через неделю.
— Приехал.
— Приехал. Только она уже почти весь день спала.
Чайник щёлкнул и затих. Нина встала, налила ему и себе, хотя он не просил. Виктор смотрел, как она ставит чашку — ладонью от себя, будто не хотела, чтобы он видел кольцо, и в то же время не собиралась его прятать.
Он и сам не знал, что именно его задело. Не камень. Камень он видел на маме сколько себя помнил, он и не смотрел на него никогда толком. Задело другое: он два месяца ездил сюда, платил, привозил, вызывал, договаривался — и не знал. Не знал, что вопрос уже решён. Что решён он был, может, ещё при нём, за столом, где он сидел и ел пирог.
— Ты мне не сказала, — проговорил он.
— А ты спрашивал?
— Я не знал, что спрашивать надо.
— Я тоже не знала, — сказала Нина. — Я, думаешь, поехала к нотариусу? Она мне руку отвела и на себя показала. Я не разбирала, что это значит. Я решила, что это значит «возьми».
— А я решил, что это значит «потом разберёмся».
Они замолчали. За окном кто-то во дворе сгребал снег, скребок шаркал по асфальту, ровно, как метроном.
Виктор встал за водой и на кухне, у раковины, поднял глаза на полку. Между поваренной книгой, рецептами на вырезках и старой жестяной банкой из-под чая стояла она. Маленькая, тёмная, с вытертым бархатом внутри. Где лежала ещё год назад, когда мать снимала кольцо перед мытьём посуды.
Он снял её, открыл. Пусто.
— Вот тут она и стояла, — сказала Нина от двери. — Я как нашла — не трогала.
Он закрыл крышку и держал коробочку в руке. Тяжёленькая, деревянная, изнутри продавленная по форме кольца. Мать брала её сюда каждый день, потом уносила обратно, потом опять приносила. Год, а может, два.
Он подумал: коробочку держат не там, где хранят, а там, где решают.
— Я не за кольцом приехал, — сказал он вслух, сам не ожидая, что скажет это именно сейчас, у раковины, с коробочкой в руках.
Нина ничего не ответила, и он продолжил, потому что остановиться было уже нельзя.
— Я приехал узнать, обо мне она тоже помнила или нет. Я это кольцо два раза в жизни видел, мне его носить некуда. Мне надо было, чтоб ты сказала: она и про тебя говорила. Что она и тебя звала. Что ты у неё тоже был.
Нина отошла к серванту. Открыла дверцу, достала картонную коробку, поставила на стол, сняла крышку. Внутри — фотографии, плотно, как картотека.
— Смотри, — сказала она и стала выкладывать их двумя стопками. — Вот эти она мне откладывала. Вот эти — тебе.
Виктор наклонился. В его стопке сверху лежала фотография с автобазы: он, двадцать восемь лет, в куртке, рядом автобус, и солнце. Он эту фотографию матери не давал. Значит, она сама у кого-то взяла, у тётки, что ли, пересняла, неважно. Он её не видел лет двадцать.
Дальше — дача, он в майке таскает доски, ему лет двенадцать. Дальше — он на выпускном, в галстуке, неловкий. Дальше — их трое у крыльца, мать в середине, руки у неё на их плечах.
В Нининой стопке были другие. Кухня, внучка, цветы на окне, какая-то соседка с тортом. Она их не перебирала, просто положила рядом и придавила ладонью.
— Я её спрашивала: мам, ты чего? Она глаза открывала и говорила — разложи, разложи. Я думала, ей покоя не даёт, что мы потом ругаться будем.
— А она?
— А она до конца не разложила. Вон, — Нина показала на отдельную тонкую пачку у края стола, — это не то и не то. Я не знаю, куда это.
Виктор взял верхнюю. Фотография была старая, чёрно-белая, обрезанная по краям. Мать молодая, ещё до них, стоит у стены какого-то дома, руки сложены на животе. На правой руке — кольцо. Он узнал камень по форме.
Он перевернул карточку. С обратной стороны не было ничего, ни подписи, ни даты.
— Значит, и это не разобрала, — сказал он и положил фотографию обратно.
Они ещё посидели. Нина спросила про его смену, он ответил, что смену дали дневную, будет легче. Про кольцо больше не говорили, но оно было тут, за столом, на её пальце, и оба про него помнили.
Уже в прихожей, натягивая куртку, Виктор спросил:
— А в последнюю субботу она тебя про меня спрашивала?
Нина стояла с его пакетом в руке — она сложила туда его стопку, перевязала бечёвкой.
— Спрашивала.
— Что ты сказала?
— Сказала, что ты приедешь.
Он кивнул, взял пакет и вышел на лестницу. Дверь за ним закрыли не сразу, слышно было, как Нина постояла, потом щёлкнула замком.
Виктор спустился, сел в машину и не сразу завёл. Пакет положил рядом, на пассажирское сиденье. Коробочку — она так и осталась у него в кармане, он и не помнил, как сунул её туда — вынул и открыл бардачок. В бардачке лежали страховка, тряпка и старый техталон. Он положил коробочку рядом с бумагами, закрыл и поехал.
Дома развязал бечёвку и разложил фотографии на столе. Их было много, больше, чем он думал, и по порядку они не шли, мать складывала их как попало, только ему все. Он долго сидел над июльским снимком, с которого всё началось. Нина поднимает чашку, кольцо на её руке. Мать рядом, руки перед собой, на скатерти. Пальцы пустые.
Раньше он видел в этой фотографии только воровство. Теперь видел мать, которая за столом отдала кольцо дочери, чтобы та посидела хозяйкой, и весь вечер смотрела на её руку. Может, жалела. Может, проверяла. Спросить было некого.