Телефон на подоконнике дрогнул и поехал к краю. Нина Петровна успела подхватить его на третьем гудке. На экране светилось: «Игорь».
— Мам, привет. Позвони Марине. Помирите нас, а?
Она не ответила сразу. За окном моросил дождь, мелкий, октябрьский, и в стекле отражалась кухня — стол, чайник, полотенце на спинке стула. Сын ждал. Она слышала, как он дышит и как на его стороне бормочет телевизор.
— Мам? Ты слышишь?
— Слышу, — сказала Нина Петровна. — Ты откуда звонишь?
— С работы еду. Мам, ну сколько можно? Она трубку не берет. Я звонил.
— Когда?
— Вчера. И позавчера. Она сбрасывает.
Нина Петровна села на табурет, не выпуская телефон. В ящике кухонного стола лежал блокнот в клетку, тот самый, который она завела года три назад, когда поняла, что разговоры с детьми начинают повторяться. Сначала она записывала, чтобы не забыть, что кому передать. Потом — чтобы не перепутать. Теперь просто по привычке.
— Мам, ты чего молчишь?
— Игорь, тебе сколько лет?
— Ну мам. При чем тут...
— Сорок восемь, — сказала она. — А ей сорок четыре. Вы взрослые люди.
— Вот именно, — обрадовался он. — Взрослые. А ведем себя как дети. Поэтому и нужна ты. Ты всегда мирила.
Она открыла ящик. Блокнот лежал под старыми квитанциями. Она вытащила его, положила на колени и раскрыла. Мелкий почерк, даты, имена. «12 марта — Марина. Сказала, что больше не хочет слушать про машину». «18 марта — Игорь. Просил напомнить про деньги». «2 апреля — Марина. Сказала, что это не деньги, а принцип». «5 апреля — Игорь. Сказал, что принцип у нее вместо совести».
Страницы были исписаны до середины. Дальше шли чистые листы, и от этого зрелища у Нины Петровны заныло под ложечкой. Сколько же она наговорила? Сколько слов передала, смягчила, переставила, придумала?
Машина была на муже. Он умер четыре года назад, в июне, и до осени она с ней ничего не делала: ни продать, ни переоформить руки не доходили. В наследство вошла в октябре, тогда же и продала — за двести восемьдесят. Столько давали, и она не торговалась.
Марина тогда не спорила, только спросила у брата, куда пойдут деньги. Игорь ответил: на памятник, на поминки, на оградку. Марина поверила. А потом села и посчитала: похороны, даже с поминками и памятником, столько не стоят. И попросила свою половину — сто сорок. По ее счету, машину отец покупал, когда она уже работала и помогала. Помогала или нет — теперь не проверишь. Но считала Марина так.
— Мам, ты меня слушаешь? — Голос сына стал жестче. — Мне некогда. У меня завтра смена с семи. Позвони ей, скажи, что я готов поговорить. Ну, что я не зверь какой.
— Скажи сам.
— Я не могу. Ты же знаешь, она меня не слышит. Как только я открываю рот, она сразу про машину.
— А ты про машину не начинай.
— Мам, ну а про что? Она четыре года только об этом и говорит. Я ей объяснял сто раз: деньги ушли на похороны. На памятник, на поминки. Она не верит.
Нина Петровна закрыла глаза. Она знала, куда ушли деньги. Знала не от Игоря. Знала от мужа, который за месяц до смерти позвал ее на кухню и сказал, глядя в сторону: «Нин, я Вале должен. Двести. Скажешь Игорю, когда продадите машину. А Маринке не надо. Зачем ей». Она тогда не поняла. Потом, когда продали машину и из двухсот восьмидесяти на похороны пришло меньше половины, поняла.
— Игорь, — сказала она. — Скажи ей правду.
— Какую правду?
— Ту, которую ты знаешь.
На том конце стало тихо. Телевизор бормотал, дворники шуршали по стеклу, сын дышал в трубку.
— Отец не хотел, чтобы она знала, — сказал он наконец. — Ты сама мне передала. Это его долг был. Перед Валей. Он не хотел, чтобы Марина думала, что отец...
— Что отец — что?
— Неважно. Ты мне так сказала.
— Сказала, — согласилась Нина Петровна. — И четыре года молчала, как он просил. Хватит с меня.
— А я при чем? Я тоже молчал.
— Вот и не проси меня за тебя молчать дальше.
Она вспомнила, как три месяца назад позвонила дочери. Игорь тогда сказал: «Скажи, что я согласен отдать ей сто сорок. Частями». Она передала. Марина обрадовалась: «Правда?» А через день Игорь позвонил и сказал, что передумал: «Пусть подает в суд». Мать не стала передавать это. Она сказала дочери: «Он пока не готов». Марина неделю с ней не разговаривала. Потом позвонила и спросила: «Мама, ты зачем меня обманула? Он мне сам сказал, что ничего не отдаст». И в голосе у нее было столько обиды, что Нина Петровна поняла: это не про деньги. Это про то, что мать тоже участвовала в их войне.
— Нет, Игорь, — сказала она. — Я больше не буду звонить.
— В смысле?
— В прямом. Ты хочешь с ней поговорить — набери номер. Я не буду ничего передавать.
— Мам, ты что, обиделась? Я тебя не обижал вроде.
— Я не обиделась. Я устала.
— Устала она. А я не устал? Я между вами как...
— Между кем? — переспросила Нина Петровна. — Между мной и Мариной? Ты между собой и сестрой. А я сбоку стою уже четыре года. Хватит.
— Значит, ты ее сторону держишь, — сказал он. — Я так и знал.
— Я свою сторону держу. Впервые.
Он бросил трубку. Не попрощался. Она посидела еще немного, потом встала и налила воды в остывший чайник. Дождь перешел в морось, за окном зажглись фонари.
Телефон лежал
на столе. Через минуту он опять засветился: «Игорь». Она не взяла. Он звонил еще раз, потом перестал. Потом засветилось другое имя: «Марина». Нина Петровна смотрела на экран, пока он не погас, и перевернула телефон экраном вниз.
Раньше в такие минуты она уже набирала дочь. Говорила бы, что Игорь звонил и расстроился, но он не злой. Придумывала бы. За четыре года она стала почти мастером: знала, когда смягчить, когда перевести разговор на погоду, когда сказать, что Игорь просил передать привет. Мир между детьми держался на этих маленьких неточностях. А потом все равно ломался, и виноватой оставалась она.
Вечером Нина Петровна сварила картошку, поела одна, послушала радио. В половине девятого зазвонил телефон. На экране светилось: «Марина». Она долго смотрела, потом взяла.
— Мам, привет. — Голос у дочери был настороженный. — Ты чего трубку не берешь? Я звонила.
— Была занята, — сказала Нина Петровна.
— Мам, ты можешь мне не передавать, но я знаю, что Игорь тебе звонил. Он что-то просил?
— Просил позвонить тебе и помирить вас.
— И ты?
— Я не буду.
Пауза. В трубке шуршало, будто дочь перекладывала телефон из руки в руку.
— В смысле не будешь? Ты же всегда...
— Всегда — это было долго, Марина. Теперь вы сами.
— Я не могу сама. Ты знаешь, что он сделал.
— Знаю, что он тебе сказал. А что было на самом деле, знает только он. Спроси.
— Мам, ну что я, не спрашивала? Он врет.
— Может, и врет. Но я больше не переводчик. Я не буду вам ни врать, ни смягчать. Поговорите или не поговорите, но без меня.
Марина молчала. Нина Петровна слышала, как она сопит, как когда-то в детстве, когда собиралась заплакать, но не хотела. Потом сказала:
— Ладно.
И положила трубку. Не резко, но окончательно.
Нина Петровна посидела, глядя на телефон. Экран погас. Она встала, помыла тарелку, выключила радио. В ящике лежал блокнот. Она достала его, открыла на чистой странице и поставила дату: «14 октября». И все. Ни имени, ни повода, ни плана. Раньше на этой странице появилось бы: «Марина. Сказать, что Игорь жалеет». Или: «Игорь. Сказать, что Марина согласна на половину». Теперь была только дата.
Больше в тот вечер телефон не звонил.
В субботу приехал Игорь. Не предупредил, открыл дверь своим ключом и с порога сказал, что привез картошку от знакомого. Нина Петровна как раз мыла окно в комнате.
— Мам, ты чего не отвечаешь? — спросил он, ставя сумку на пол. — Я вчера звонил.
— Не слышала, — сказала она, хотя слышала.
Он прошел на кухню, сел на табурет. На столе лежал блокнот. Он потянулся было к нему, но Нина Петровна опередила и убрала в ящик.
— Мам, ну что ты как маленькая. Я же вижу, ты записываешь.
— Записываю, — согласилась она.
— И что там про меня?
— Ничего. Даты.
Он помолчал. Потом спросил другим голосом:
— Маринка звонила?
— Звонила.
— Про меня спрашивала?
— Нет.
Он долго смотрел в стол. Потом взял куртку, но картошку оставил у мойки и сказал уже от двери:
— Ладно. Я, наверное, сам наберу.
Нина Петровна не ответила. Слова у него за четыре года слишком часто расходились с делом, и обещать за него она больше не собиралась. Но впервые он сказал это не ей в спину, а будто себе.
Она подняла сумку с картошкой и высыпала в ящик под мойкой. Картошка была хорошая, крупная.
Вечером Нина Петровна позвонила Марине сама. Просто спросила, как дела, не заболела ли. Дочь ответила коротко, но трубку не сбросила. Про Игоря ни та, ни другая не сказала ни слова. Нина Петровна и не поднимала.
Она сидела у окна и смотрела, как в доме напротив зажигаются окна. Раньше в такие минуты она уже придумывала, кому что сказать завтра: что передать, чем смягчить, где промолчать. Теперь в голове было пусто и тихо, как в комнате, из которой вынесли мебель. И в этой тишине впервые не было вины.
Телефон остался лежать на столе экраном вниз. Блокнот — в ящике, с одной датой на чистой странице. Завтра она, может быть, откроет его снова. Или не откроет. Но не про них.