Дверной звонок прозвенел коротко, и Нина сразу поняла, что звонит свой. Чужие держали кнопку дольше.
Она подошла к двери, глянула в глазок и увидела серое пальто, шарф, намотанный до подбородка, и папку под рукой. Тёмную, с завязками. Нина отступила на шаг и не стала открывать. За дверью постояли, потом переложили папку из руки в руку, постояли ещё и позвонили снова.
Нина повернула замок.
— Ты вспомнила, где я живу, — сказала она вместо «здравствуй».
Вера ничего не ответила. Перешагнула порог, вытерла ноги о коврик дважды, хотя коврик был сухой, и прошла на кухню так уверенно, будто выходила отсюда вчера. Нина пошла следом и села к окну, спиной к свету. Так было удобнее смотреть.
На кухонном столе с утра лежала фотография. Нина разбирала сервант, вытерла рамку и оставила её тут, под рукой. Сергей на снимке стоял у гаража, в куртке, с ключом на ладони. Фото было старое, ещё плёночное.
Вера поставила папку рядом с рамкой, не сбоку, не на подоконник, а прямо у ножки фотографии, как ставят то, что относится к делу.
— На похороны ты не нашла времени, — сказала Нина.
— Не нашла, — согласилась Вера.
Такой ответ выбил её из колеи сильнее, чем если бы сестра начала оправдываться. Нина приготовила себе эту фразу давно, ещё в сентябре, и держала её про запас, как держат в кармане камень. Она собиралась швырнуть его и смотреть, как Вера будет отбиваться: работа, дорога, здоровье, внуки. Ничего этого не случилось. Вера сидела напротив, положив руки на стол, и ждала.
Полгода. Полгода Нина просыпалась с этой обидой и засыпала с ней же. Осенью, на сороковой день, приходили Крыловы, родня мужа, и тётка Люба спросила про Веру прямо за столом, никого не стесняясь:
— А сестра твоя где? Не могла приехать?
Нина тогда сказала: занята. И сама поверила в своё объяснение на минуту, а потом всю ночь лежала и считала: двадцать девять лет брака, тридцать лет, как умерли родители, и ни одного случая, чтобы Вера её подвела. Ни одной зимы без звонка, ни одного дня рождения без банки варенья. И вот — похороны мужа. Самый день, когда человек нужен рядом, — и сестры нет.
В девятом часу утра, когда машина стояла уже у подъезда, Нина позвонила ей. Телефон ушёл в трубку: «Абонент не отвечает». Потом ещё раз, и ещё, и уже у кладбищенских ворот она набрала снова, просто чтобы услышать голос. Никто не взял. На поминках она положила телефон рядом с тарелкой, экраном вверх. Люди подходили, говорили слова, кто-то тронул её за плечо, а она смотрела на тёмный экран и ждала, когда он загорится.
Он не загорелся.
— Я тебе звонила, — сказала Нина. — В девять утра. Потом ещё раз. Ты знаешь?
— Знаю.
— И?
— И ничего.
Нина взяла со стола рамку и поставила её перед сестрой, поближе. Пусть смотрит. Пусть скажет этому человеку в куртке, что у неё были дела важнее.
— Ты его никогда не любила, — сказала она ровно. — Я это с самого начала видела. Ты вежливая была, а смотреть на него не могла. И на Игоря его не могла, и на всю эту семью. Я думала, ты за меня терпишь, чтобы меня не расстраивать. А выходит, ты и меня не больно-то…
Она не договорила, потому что дальше шло слово, которое она не хотела произносить вслух.
Вера достала из кармана очки, надела их, развязала тесёмки на папке. Движения у неё были медленные, как у человека, который делал это уже много раз и каждый раз жалел.
Сверху лежал лист в клетку, вырванный из тетради. Нина узнала почерк мужа сразу, хотя буквы прыгали и налезали друг на друга, будто он писал в темноте или в спешке.
«Я, Крылов Сергей Петрович, взял у брата Игоря Петровича Крылова четыреста тысяч рублей на машину. Обязуюсь вернуть с продажи гаража до конца года».
Внизу стояла дата — прошлый март — и подпись. Подпись была настоящая, Нина видела её тысячи раз: короткая, с закорючкой на конце, как крючок.
Она прочитала текст дважды. Первый раз не поняла, второй раз ей стало холодно в предплечьях, будто из кухни убрали всё тепло разом.
— Он брал у Игоря? — спросила она. — Четыреста тысяч?
— Брал, — сказала Вера. — Два года назад, на машину. И не вернул. Это его рука, не сомневайся. Я эту расписку
видела ещё в августе. И заплатила тогда же — двести тысяч.
— И ты знала?
— Я узнала в августе, за две недели до того дня.
Нина положила ладонь на рамку. Стекло под пальцами было прохладное и чистое, вытертое утром.
— Когда в августе?
— Сергей приехал ко мне в гараж, — Вера говорила без нажима, как говорят о вещах давно решённых, — сел на табурет и сказал: Вер, Игорь меня долгом дожимает, а отдать нечем. Если со мной что-то случится — разберись с ним сама. Нине не говори, она этого не выдержит. Я его спросила: а если не случится? Он сказал: тогда сам разберусь. Он, Нина, не думал, что так выйдет. Я тебе это не в оправдание говорю. Просто он так сказал, и я так обещала.
— Обещала.
— Да.
На кухне стало слышно холодильник. Он гудел ровно, с перебоями, пора было вызывать мастера, и Нина всё откладывала, потому что мастер — это чужой человек в доме.
— Двадцать девятого августа мне позвонил Игорь, — сказала Вера. — В шесть утра. Пока ты собиралась, пока приезжала машина. Он спросил, кто будет заниматься делами Сергея. Наследство, гараж, бумаги. Я сказала: я. Он сказал: тогда сегодня и поговорим, потому что после похорон я приду к Нине домой, и разговор будет другой.
Нина хотела сказать, что никакого разговора не было, что после похорон пришли люди с пирогами и венками, а Игорь стоял у ограды и курил в стороне. Слова не вышли. Она вдруг вспомнила, что Игорь на поминках не сел за стол. Постоял у двери, выпил стоя и уехал, никому не сказав ни слова. Тогда она решила, что он убит горем. Теперь получалось, что он просто не хотел смотреть ей в глаза.
— Я не поехала на кладбище, — сказала Вера. — Я поехала к нему. В гараж, где Сергей машину держал. Игорь ждал меня там с двумя своими друзьями, чтобы я, как он выразился, не устроила истерику. Я отдала ему двести тысяч. Те самые, что два года собирала на машину. Всё, что было. Он пересчитал при мне, вырвал из блокнота лист и написал, что принял двести тысяч в счёт долга брата и по принятой сумме претензий не имеет. А расписку Сергея не отдал. Сказал: оригинал останется у меня, пока долг не закроется целиком, вот тебе копия. И правда дал копию. Я её в руках вертела, смотрела, на свет поднимала. Мне тогда казалось, что половина дела сделана.
Она развязала тесёмки до конца и вынула второй лист. Тот оказался не бланком, а тем самым листком из блокнота, в косую линейку, с датой и подписью Игоря. Нина прочитала: «Получил от Крыловой Веры Павловны двести тысяч рублей в счёт долга брата. По принятой сумме претензий не имею».
— «По принятой», — сказала Вера. — Тогда я этого слова не разглядела. А оно там стояло с самого начала. Он аккуратный, Игорь. Он уже тогда знал, что за остальным придёт.
Нина отодвинула листок на край стола. Потом придвинула обратно, потому что в голове ещё не сходилось.
— А через месяц, — продолжала Вера, — в конце сентября, он позвонил. Сказал: две сотни ты внесла, спасибо. Осталось столько же. Расписка у меня. А долг теперь не с покойника, а с наследницы. С тебя, Нина. И с гаража, который Сергей в расписке оставил. Он мне прямо продиктовал: по двадцать в месяц — или он идёт к тебе и объясняет всё сам. Я сказала: платить буду. Я не могла, чтобы он пришёл к тебе через месяц после похорон и положил перед тобой эту бумагу.
— Где ты брала двадцать тысяч в месяц? — спросила Нина. — У тебя пенсия двадцать две.
Вера посмотрела на свои руки.
— Мне банк третий год названивал, кредитную карту предлагал, я трубку бросала. В августе согласилась. Лимит сто тысяч. Оттуда и платила. Шесть месяцев. Осталось шестьдесят, и вчера он позвонил: или к первому числу деньги, или он сам приезжает к тебе и рассказывает, чей это долг. Вот я и приехала. На день раньше, чем он.
Нина наконец поняла, отчего в тот день у Веры на левой руке не было часов. Маленьких, с чёрным ремешком, подарок мужа на пятидесятилетие. Вера с ними не расставалась. Сейчас запястье было голое, а на коже белела полоска от ремешка.
— А часы где?
— Продала. В сентябре, когда первый платёж подошёл. Ещё двадцать ему ушло.
Нина встала и подошла к плите. Вода в чайнике была налита ещё утром, она включила газ и стала смотреть на синюю розетку огня, пока не потемнело в глазах.
Двести — из тех, что на машину. Двадцать — часы. Шесть месяцев по двадцать — из чужой кредитки. И всё это время Нина держала телефон рядом с тарелкой, ждала звонка и сочиняла в голове слова о бессердечии.
Она обернулась.
— Почему ты мне не сказала?
— Тебе надо было похоронить мужа, — ответила Вера. — Не считать чужие долги и не думать, с кем ты теперь будешь судиться. У тебя в те дни ни одного свободного места в голове не было, я видела. Я тебе звонила на второй день, ты не помнишь, наверное. Ты сказала: «Вера, я потом, я не могу».
Нина не помнила. И от того, что не помнила, стало ещё хуже.
— Могла бы сказать потом. Через месяц.
— Через месяц ты спрашивала всех, почему я не приехала, — Вера впервые усмехнулась, коротко и без веселья. — Я слышала. От тётки Любы. Знаешь, что интересно? Мне легче было это слышать, чем объяснять тебе, где я была в тот день, когда его опускали. Я всё ждала, что он отстанет. Что отдаст расписку и уйдёт. Глупая баба, в шестьдесят с лишним лет всё ещё на что-то надеялась.
Нина села обратно. Перед ней лежали два листа: тетрадный, с прыгающими буквами мужа, и блокнотный, с ровным почерком Игоря. День, который она запомнила навсегда, был написан чужой рукой на бумаге, о которой она не должна была узнать.
— Он мне ничего не сказал, — проговорила Нина. — Ни за неделю, ни за месяц. Про Игоря я знала, что он вечно в долгах. Но чтобы Сергей у него брал…
— Он боялся, что ты начнёшь выяснять, — сказала Вера. — И был прав. Ты бы начала. Ты бы поехала к Игорю и всё ему высказала. А он бы тебе не расписку показал, а другое. Ты не обижайся только. Я его не защищаю.
Нина кивнула. Обижаться она не собиралась, потому что это было правдой, и от этой правды становилось тесно. Полгода она держала в руках одну картину: сестра-предательница, муж — светлая память, чужая родня — просто неприятные люди. Теперь картина разъехалась по краям, и на всех местах, где раньше было удобно, сидели другие лица.
— Восемьдесят я отдам.
— Нина.
— Я не спорю с тобой. Я говорю, что отдам.
Она взяла телефон и нашла номер. Крылов Игорь. Она не звонила ему ни разу за полгода, только на Новый год пришло сообщение с картинкой, и она не ответила.
Нина набрала текст одним пальцем, медленно, как набирала всегда, и отправила, не читая второй раз: «Игорь, остаток долга Сергея отдам я. Расписку принесёшь мне. Больше Вере не звони. Нина».
Ответ пришёл почти сразу, но она перевернула телефон экраном вниз и больше на него не смотрела.
Вера сидела на своём месте и не двигалась. Очки, серый шарф, смотанный на спинке стула, голое запястье с белой полоской. Нина встала, достала из шкафа вторую чашку, свою, с синей каёмкой, и поставила её на стол. Потом налила кипяток в обе.
— У тебя когда автобус? — спросила она.
— В семь был последний, — сказала Вера. — Я и не собиралась.
Нина подвинула к ней сахарницу. За окном стемнело рано, по-мартовски, и на кухне горела одна лампа. Два листка лежали в стороне, у стены, где раньше стояли банки, и фотография смотрела на них с подоконника.
Сергей на снимке держал ключ на ладони и улыбался, как человек, у которого всё в порядке.