Ключ повернулся с первого раза, а свет в прихожей горел.
Нина Аркадьевна остановилась на пороге и прислушалась. В большой комнате ходили. Шаги были быстрые, чужие, уверенные и совершенно не стесняющиеся. А поверх них звучал голос Любы — так, как младшая сестра умела: бодро и по-хозяйски.
— Шестьдесят восемь с половиной, — говорила она. — Ты считай не по комнатам, а по метражу. Три изолированные, кухня девять, окна на юг.
— Кирпич? — спросил мужской голос.
— Кирпич. Вторичка, но дом крепкий. Лет на двадцать ещё хватит.
Нина Аркадьевна сняла плащ и повесила его на крючок, стараясь не шуметь, будто в собственной квартире была гостьей. В прихожей стояли чужие туфли — тёмные, аккуратно составленные на коврик. Рядом лежала сумка, а из сумки торчала папка.
Она приехала из поликлиники раньше, чем собиралась. Ехала за лекарством, а выдали его в тот же день, без очереди, и кардиолог ещё сказал, что давление у неё для её возраста приличное. Она вышла на своей остановке, дошла до дома, поднялась на второй этаж — и вот теперь стояла в прихожей, слушая, как её квартиру оценивают вслух.
— А кухня точно девять? — уточнил мужчина.
— Девять с половиной, — с удовольствием повторила Люба. — Я тут всё знаю.
Нина Аркадьевна сняла уличные ботинки и поставила их на место. На крючке у двери висела связка ключей, которую она сама дала сестре два года назад — тогда она лежала с воспалением лёгких, и Люба две недели приезжала через день: кормила Барсика, привозила продукты, ругалась, что аптека далеко. Ключи после этого так и остались у неё. Нина Аркадьевна не помнила, когда именно это перестало считаться временным. На колечке висел брелок — жёлтый оловянный кот, которого она выбрала на рынке лет десять назад, потому что кот был похож на Барсика.
Кот, кстати, сидел на подоконнике в прихожей и смотрел на обеих хозяек сразу. Миска у него была полная, хотя утром Нина Аркадьевна ничего не насыпала. Значит, Люба пришла раньше и кормила.
Она вошла в комнату без стука. Просто шагнула из прихожей в проём и встала, держа в руках пакет с лекарством.
Люба не вздрогнула. Она вообще никогда не вздрагивала. Нина Аркадьевна помнила это ещё с детства: когда родители ругались на кухне, Люба молча уходила в комнату и включала телевизор. Увидев сестру, Люба улыбнулась уголком рта и кивнула на мужчину у окна.
— О, ты рано. Это Сергей Ильич, знакомый мой. Он согласился зайти, посмотреть на ходу.
Мужчина обернулся. Лет пятидесяти, в рубашке без пиджака, с блокнотом в руке. В блокноте что-то было записано, а в руках он держал рулетку, правда, пока не развёрнутую.
— Здравствуйте, — сказал он ровно. — Сергей. Извините, если неудобно. Любовь Михайловна попросила просто глянуть.
— Просто глянуть, — повторила Нина Аркадьевна.
Она поставила лекарство на стол. В комнате горел свет — хотя за окном было ещё светло, апрель, четыре часа дня. Люба всегда включала верхний свет, когда что-нибудь показывала: с ним комнаты казались просторнее. Нина Аркадьевна понимала это отстранённо, как понимаешь чужую бухгалтерию.
— Ты чего так рано-то? — спросила Люба. — Я думала, ты до пяти там.
— Выдали раньше.
— А, ну хорошо.
Люба сказала это так, будто всё шло по плану. Она была в домашних тапках — своих, привезённых, Нина Аркадьевна узнала их по стоптанным задникам. Значит, сестра пришла не с улицы, а переобулась давно, ещё до поликлиники. Может, с самого утра.
Сергей сложил рулетку и спрятал её в карман.
— Я, наверное, пойду, — сказал он вежливо, глядя на Нину Аркадьевну, а не на Любу. — Основное я понял. Любовь Михайловна, я вам тогда позже позвоню.
— Позвони, — кивнула Люба.
Он обулся в прихожей быстро, не путаясь, поправил туфли на коврике, взял сумку. Уже у двери обернулся и сказал Нине Аркадьевне:
— Извините ещё раз.
Дверь закрылась. В прихожей стало тихо, только на кухне капала вода из крана — Нина Аркадьевна всё собиралась вызвать слесаря и всё откладывала.
Люба прошла мимо неё в прихожую, посмотрела на себя в зеркало, поправила волосы и стала надевать сапоги.
— Ты куда? — спросила Нина Аркадьевна.
— Домой. Ты же пришла.
Она села на пуфик, чтобы застегнуть молнию. Говорила она спокойно, как человек, который ни в чём не сомневается, и это было хуже всего.
— Люба.
— Ну?
— Что это было?
Люба подняла на неё глаза. В них не было ни смущения, ни злости — только лёгкое удивление, как у человека, которому объясняют очевидное.
— Нина, ну что ты как маленькая. Сергей Ильич мой знакомый, я у него полгода назад узнавала насчёт дачи. Он нормальный, не разводила. Я его попросила просто прийти и сказать, сколько такая квартира стоит.
— Мне не нужно знать, сколько она стоит.
— Тебе нужно, — сказала Люба. — Потому что ты сама никогда не спросишь. Привыкла сидеть и ждать, пока за тебя решат.
Нина Аркадьевна стояла и слушала. В свои шестьдесят семь она умела слушать так, чтобы её потом не обвинили в том, что она не слышала. Этому её научил муж, покойный Виктор Семёнович, который двадцать лет проработал в тресте и однажды сказал ей за ужином: «Ниночка, с людьми надо сначала выслушать, а потом уже думать, а то они обижаются». С тех пор она сначала выслушивала.
— Ты говорила, что тебе тяжело, — продолжила Люба. — Полгода назад. Помнишь? Кран прорвало, соседи снизу пришли с претензией, ты мне звонила вечером. Ты сказала: «Люба, тяжело мне одной в такой квартире, сил уже нет». Я тебе это слово в слово передаю.
— Я тогда устала. У меня пол был в воде.
— Вот именно. Ты устала, тебе тяжело, а ты ничего не делаешь. У тебя шестьдесят восемь с половиной метров на одну. Коммуналка вон какая, я видела квитанцию.
— Зачем ты смотрела квитанцию?
— Она на холодильнике лежит.
Нина Аркадьевна ничего не ответила. Квитанция действительно лежала на холодильнике, прижатая магнитом с Афоном, потому что в прошлом году она собиралась её отнести в управляющую компанию, а потом забыла.
Люба застегнула второй сапог и встала.
— Я не понимаю, из-за чего ты. Ты бы хоть спасибо сказала, что я о тебе думаю. Тебе бы двушку нормальную, с лифтом, без этих лестниц. У тебя ноги к зиме как?
— Ноги нормально.
— Ага. Нормально. В феврале ты за хлебом не выходила четыре дня, я тебе привозила.
— Люба.
— Что «Люба»?
— Зачем Сергей Ильич записывал в блокнот?
Сестра на секунду задержалась с шарфом. Всего на секунду, но Нина Аркадьевна это заметила — она сорок лет проработала в школе, сначала учителем, потом в библиотеке, и за это время научилась видеть, когда человек не хочет отвечать.
— Он записывает по работе, — сказала Люба. — Метраж, дом, этаж. Ему для базы надо.
Нина Аркадьевна промолчала.
Люба набросила пальто и потянулась за сумкой. Сумка стояла на тумбочке, и там, поверх папки, лежал её телефон. Экран на секунду загорелся, и Нина Аркадьевна увидела на нём строку: «Набрано: Сергей Ильич». Значит, сестра успела позвонить, пока она раздевалась в прихожей. Значит, разговор не закончился, а продолжился без неё.
Это было второе, что она поняла в тот день. Первое она поняла, когда услышала своё «тяжело» чужими устами.
— Ты что, ему уже звонила? — спросила она.
— Я ему всегда звоню, когда он уходит. Мало ли, вдруг ты передумаешь.
— Я не передумаю.
— Нина, ну перестань.
Люба застёгивала пуговицы и говорила через плечо, будто разговор шёл о погоде.
— Я тебе больше скажу. В четверг у нас уже договорено посмотреть двухкомнатную на Строителей. Восьмой этаж, лифт, семьдесят второго года дом. Я тебе потом покажу фотографии, если хочешь. Просто посмотришь, ничего не решая.
Нина Аркадьевна стояла в прихожей и смотрела на связку ключей с жёлтым оловянным котом.
— То есть ты уже договорилась.
— Я договорилась посмотреть. Посмотреть — это не купить.
— А меня ты спросила?
— Нина, ты сейчас как будто я тебя в чём-то обвиняю, а я тебе помогаю, — сказала Люба и вдруг повысила голос. — Я тебе помогаю! Потому что если тебя оставить, ты будешь сидеть в этих шестидесяти восьми с половиной метрах до восьмидесяти лет, а потом мне же придётся всё разгребать! Ты об этом подумала? Ты о ком-нибудь, кроме себя, подумала?
Она сказала это и замолчала. Лицо у неё сделалось виноватым, но извиняться она не станет — Нина Аркадьевна знала это по опыту. Люба в их семье всегда была той, кто доводит дело до конца, даже если дело никому не нужно. Родители так и говорили: «Любка пробьёт, Любка добьётся». Ей было шестьдесят два, и она до сих пор в это верила.
— Ключи, — сказала Нина Аркадьевна.
— Что?
— Отдай мне ключи.
Люба замерла с шарфом в руках.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за того, что я риелтора привела? Я тебе риелтора привела, а ты мне про ключи?
— Люба, отдай ключи.
Сестра ещё с минуту стояла и смотрела на неё. В этой минуте было всё: и обида, и непонимание, и что-то похожее на страх.
Потом она сунула руку в карман пальто, вынула связку с жёлтым котом и положила её на обувную полку. Не бросила, не швырнула, а положила аккуратно, будто ей всё равно.
— Пожалуйста.
Она ушла, не попрощавшись. Дверь закрылась спокойно, без хлопка, и это было хуже хлопка.
Нина Аркадьевна постояла в прихожей ещё немного, потом взяла ключи с полки. Свою связку она вернула на крючок, а Любину — ту, с оловянным котом, — отнесла в спальню и положила в верхний ящик комода, под старые документы.
После этого она прошла в комнату и села на диван.
В комнате пахло чужим. Не духами Любы — та душилась одним и тем же сорок лет, и этот запах был для Нины Аркадьевны домашним. Пахло иначе: бумагой, одеколоном, чем-то ещё, мужским. На подоконнике стояла чашка. Не её и не Любина, а вторая, с синей каёмкой, из серванта, из парадных — тех, что достают для гостей. Значит, Люба напоила Сергея Ильича чаем и достала хорошую чашку. Она всегда так делала, когда принимала кого-то в доме, даже в чужом.
На чашке остался след от чая, тёмная полоса по краю. Нина Аркадьевна взяла её, отнесла на кухню и вымыла.
Барсик спрыгнул с подоконника, прошёл по комнате и улёгся у её ног, как будто всё было как всегда.
Она сидела и вспоминала ту фразу. Полгода назад прорвало кран, вода стояла в коридоре, сосед снизу стучал по трубе, и она была в тапках, мокрых по самые щиколотки. Люба приехала через сорок минут, привезла тряпки, и они вдвоём выливали воду вёдрами. Люба тогда сказала: «Вот поэтому я тебе и говорю — надо думать». А Нина Аркадьевна ответила что-то вроде: «Ой, Люба, тяжело мне одной в такой квартире». Не как решение. Как вздох.
Люба вздох услышала. Вздох превратила в план.
Вечером она не стала звонить дочери. Ирина жила в Перми, звонила по воскресеньям, раз в неделю, ровно в шесть. Нина Аркадьевна любила эти звонки, но иногда не знала, что говорить, потому что всё, что у неё было нового, — это давление и Барсик. Про Любу она решила рассказать в воскресенье, если к тому времени не передумает.
В восемь пришло сообщение. Люба писала коротко, как писала всё последнее время, без приветствий.
«Я думала, ты мне сестра. Оказывается, я ошибалась».
Нина Аркадьевна прочитала это два раза, положила телефон на стол экраном вниз и пошла на кухню варить себе чай.
Она пила чай стоя, у окна, и смотрела на двор. Во дворе светились окна: на первом этаже у Синицыных, напротив у Ивановны, ещё два на пятом. Двор был маленький, старый, с единственной берёзой и голубятней, которую дети разобрали ещё в девяносто восьмом. Отсюда она видела его двадцать девять лет — сначала с Виктором Семёновичем, потом одна.
А ведь в четверг Люба всё равно поедет на Строителей. Посмотрит без неё. Приедет потом в гости, или позвонит через неделю, и скажет, что квартира была замечательная, и что она, Люба, старалась, и что зря Нина Аркадьевна её обидела.
И самое неприятное — Люба ведь не всё придумала. Про ноги — правда. Про февраль, когда четыре дня не выходила за хлебом, — тоже правда. Про лестницу с высокими ступенями — правда. Кран действительно капает, ремонт нужен, и сил всё меньше, а зима длинная.
Все, что она сейчас поняла, было ей не слишком приятно. Часть Любиной правды придётся решать самой. Сестра говорила вслух громко и неудобно то, о чём она сама старалась не думать.
Но ключи обратно она отдавать не собиралась.
На следующий день Нина Аркадьевна позвонила в ЖЭУ и оставила заявку на слесаря — починить кран. Потом нашла в записной книжке номер плиточника, которого когда-то советовала соседка, и записала его на отдельный листок. Звонить пока не стала, потому что решение про ремонт тоже нельзя принимать в один вечер.
Вечером она вышла в прихожую и посмотрела на крючок. На крючке висела одна связка — её собственная, стёртая, потемневшая от времени. Вторая, с жёлтым оловянным котом, лежала в верхнем ящике комода, под старыми документами.
Барсик вышел следом, сел и стал умываться. Нина Аркадьевна наклонилась, насыпала ему полную миску — сама, не Люба, — и сказала:
— Ну вот, теперь мы с тобой хозяева.
Кот не ответил, потому что был кот.
А через неделю от Любы пришло второе сообщение, опять короткое: «Тёте Вале я всё рассказала».
Нина Аркадьевна прочитала, положила телефон и пошла на кухню. Там её ждал чайник, полотенце с петухами и целая квартира, в которой жила только она — шестьдесят восемь с половиной метров, три окна на юг, старый дом, второй этаж. Голосов здесь больше не было.