— Собаку тебе уже тяжело держать, — сказала Оксана.
Она стояла у подъезда в пальто нараспашку, с телефоном в руке, будто забежала на минуту и уже опаздывала дальше. Вера Николаевна держала поводок. Рекс сидел рядом на асфальте, положив морду на лапы, и терпеливо ждал, когда разговор закончится.
— Мы только что с прогулки, — сказала Вера Николаевна. — Два круга по двору.
— Вот именно. Два круга. А ему нужен настоящий выгул.
— Ему девять лет. Ему хватает. И во дворе сухо, а зимой здесь не чистят.
— Я не про двор. Я про тебя. Тебе шестьдесят восемь. Ты сама говорила, что зимой тебе тяжело с ним по лестнице.
— Я говорила, что зимой у нас во дворе не чистят. Это не одно и то же.
Оксана вздохнула так, как вздыхают, когда собеседник не понимает очевидного. Телефон в её руке коротко дёрнулся, она посмотрела на экран, потом снова на мать.
— Я не в этом смысле. Я в том, что тебе уже не двадцать.
— А тебе не пятнадцать, — сказала Вера Николаевна. — Но я же не ищу тебе замену.
Рекс поднял голову, посмотрел на Оксану и снова опустил морду. Он был крупный, лохматый, из тех собак, которые выглядят старше своих лет и относятся к миру с вежливым равнодушием. Вера Николаевна взяла его из приюта четыре года назад, через полгода после того, как умер её муж. Тогда ей не пришло в голову объяснять кому-то, зачем ей собака.
Сейчас объяснять приходилось.
— В общем, я узнавала, — сказала Оксана. — Есть женщина в пригороде, у неё дом и участок. Она берёт таких собак. За небольшие деньги, но я готова помочь.
Поводок натянулся на пару сантиметров. Рекс просто переступил лапами.
— Ты узнавала, — повторила Вера Николаевна.
— Ну а что? Ты же не будешь с ним до девяноста лет.
Двор был пустой. На качелях сидел кто-то из подростков, у мусорных контейнеров курил дворник. Обычный субботний двор, в котором ничего не происходило, кроме этого разговора.
— Оксана, — сказала Вера Николаевна. — Я его не отдам.
— Я и не говорю «отдай сегодня». Я говорю «подумай». Просто подумай, мам. Я же о тебе.
Она ушла к машине быстрым шагом, на ходу отвечая кому-то в мессенджере. Вера Николаевна постояла ещё немного, потом потянула поводок легонько и сказала:
— Пойдём, старик. Нас с тобой только что пожалели.
Дома она насыпала Рексу корм, поставила чайник и села у окна. Разговор не выходил из головы, но не тем, чем должен был бы. Не словами про приют и участок. Интонацией. Так говорят не с человеком, которому плохо, а с человеком, который мешает.
Рекс съел половину и лёг в коридоре, где сквозняк и прохладный пол. Вера Николаевна работала в школьной библиотеке тридцать один год, а после пенсии подрабатывала правкой текстов: дипломные, статьи, иногда чьи-то небольшие книги. Деньги небольшие, но свои. Пенсия, подработка, квартира, оформленная на неё ещё при муже. Всё это она знала наизусть и всё равно каждый раз, когда дочь начинала говорить про её возраст, чувствовала себя немного виноватой, будто её действительно надо было куда-то определить.
В тот вечер у лавочки она встретила Галину из третьего подъезда с её Лялей.
— Опять твоя приезжала? — спросила Галина без предисловий. — Я из окна видела.
— Приезжала. Сказала, что мне тяжело с Рексом.
Галина посмотрела на Рекса, который лежал у ног хозяйки, и на Веру Николаевну, которая стояла ровно.
— А мне вот тяжело с Лялей. Она в прошлом месяце стащила у меня со стола куриную ногу. Но я как-то не думаю пристраивать её в пригород.
Вера Николаевна засмеялась, коротко и невесело.
— Она сказала, что нашла женщину. С домом и участком.
— С домом и участком, — протянула Галина. — Ну да. У нас у всех есть дом и участок, только почему-то не все мы берём чужих собак.
Они пошли по кругу, две пожилые женщины и две собаки.
— Ты только не думай, что я тебя подзуживаю, — добавила Галина уже мягче. — Просто смотрю: Оксана у тебя как начальник. Сначала решение, потом обсуждение.
Через неделю Оксана приехала снова, и на этот раз у неё был не телефон, а распечатанный листок. Она положила его на кухонный стол между сахарницей и вазой с яблоками.
— Вот, посмотри. Женщину зовут Нина Васильевна, у неё три собаки, все пристроенные. Я с ней разговаривала по телефону.
Вера Николаевна не взяла листок. Она смотрела на дочь.
— Ты с ней разговаривала. Про мою собаку.
— Про собаку, с которой тебе тяжело. Мам, ну что ты как маленькая. Я же не враг тебе.
— Я не говорю, что ты враг. Я говорю, что ты не спросила.
Оксана откинулась на спинку стула. На кухне было тепло, пахло заваренным чаем, и в этой тёплой кухне разговор становился всё холоднее.
— Хорошо, — сказала Оксана. — Спрашиваю. Ты подумала?
— Подумала. Я его не отдам.
— Почему?
— Потому что он мой.
— И всё? Просто «мой»? А то, что тебе будет легче?
Вера Николаевна помолчала. Рекс в коридоре звякнул ошейником, устраиваясь на полу.
— Оксана, — сказала она. — Если мне станет тяжело, я первая об этом скажу. Не ты.
Дочь поджала губы. Так она делала в четырнадцать лет, когда ей что-то запрещали, и с тех пор ничего не изменилось. Она встала, взяла сумку.
— Значит, я зря старалась.
— Ты старалась не для меня.
— Ну конечно. Конечно, я всегда плохая. — Оксана уже стояла в прихожей. — Мам, я вообще-то работаю, у меня Артём, у меня Дмитрий. Я между вами разрываюсь. А ты даже спасибо не скажешь.
Вера Николаевна вышла следом. В прихожей висело её старое пальто и куртка внука, забытая ещё в сентябре.
— Я тебе благодарна, когда ты мне помогаешь, — сказала она. — А когда ты решаешь за меня, я не знаю, за что благодарить.
Оксана надела сапоги и обернулась. В голосе появилась сухая деловитость, которой Вера Николаевна боялась больше, чем крика.
— Ладно. Не хочешь — не надо. Я больше не подниму эту тему.
Дверь закрылась не хлопком, а мягко, аккуратно, и от этого стало хуже.
Вера Николаевна постояла в прихожей, потом сняла с крючка куртку внука и повесила её ровнее. Три дня она ждала звонка. На четвёртый позвонила сама, и Оксана ответила коротко, что у неё всё нормально, просто много работы. Про собаку больше не было сказано ни слова.
Прошло около месяца.
В среду вечером Оксана приехала без предупреждения, и Вера Николаевна, открыв дверь, сначала увидела дочь, а потом переноску у её ног. Из сетчатой дверцы торчал нос, тёмный и мокрый, и слышалось шуршание: кто-то внутри перебирал лапами и скулил.
— Мам, привет, — сказала Оксана бодро. — Мы на минуту.
— Что это?
— Это Бублик. Помнишь, я рассказывала? Мы его взяли в конце августа.
Вера Николаевна помнила. Дочь рассказывала с восторгом: беспородный, из тех, кого раздавали в торговом центре, четыре месяца, «такой смешной, такой активный». Тогда же она сказала, что им с Дмитрием будет веселее.
— Помню, — сказала Вера Николаевна. — Заходи.
Оксана внесла переноску в прихожую и поставила на коврик, ровно туда, где обычно лежал Рекс. Рекс подошёл, обнюхал дверцу и сел рядом, глядя на неё с недоумением.
— У нас аврал, — сказала Оксана, снимая пальто. — У Дмитрия командировка, у меня проект закрывается, я неделю не сплю. Он один в квартире воет, соседи уже стучали. Можно он у тебя пару дней побудет?
Вера Николаевна смотрела на переноску. Внутри снова завозились и заскулили.
— Пару дней.
— Ну да. До пятницы точно, может, до субботы.
— Оксана.
Дочь обернулась на пороге кухни.
— Что?
— Месяц назад тебе казалось, что мне тяжело с моей собакой. Девятилетней. Спокойной. Которая спит у меня в коридоре и не воет.
Оксана на секунду замерла. Не смутилась — Вера Николаевна видела, что смущения нет. Она подбирала слова.
— Мам, ну это же совсем другое. Рекс большой, а Бублик маленький. И потом, я же не навсегда. Я же прошу посидеть.
— А тогда ты просила отдать.
— Тогда я предлагала, — сказала Оксана уже раздражённо. — Я не заставляла. Ты могла сказать нет, ты и сказала.
— А сейчас я могу сказать нет?
Дочь не ответила сразу. В прихожей стало слышно, как капает вода из крана на кухне.
— Ну зачем ты так, — сказала Оксана. — У меня правда безвыходная ситуация. Я к тебе как к человеку, а ты меня начинаешь ловить на словах.
Вера Николаевна молчала. Рекс подошёл к переноске, обнюхал её ещё раз и отошёл к своей подстилке. Из дверцы показалась голова щенка: уши в разные стороны, глаза блестящие, и весь он был будто собран на скорую руку.
— До пятницы, — сказала Вера Николаевна.
Оксана обернулась.
— Правда? Спасибо, мам. Ты не представляешь, как ты меня выручаешь.
— До пятницы, — повторила Вера Николаевна. — Привези корм, пелёнки и поводок. Я вечером напишу, что ещё нужно. И назови точное время, когда ты за ним приедешь в пятницу.
— Да я не знаю, как получится. Может, в пятницу вечером, может, в субботу утром.
— Оксана.
— Мам, ну какая тебе разница? В субботу утром.
— Хорошо. В субботу до полудня.
Оксана кивнула, поцеловала её в щёку и ушла. Переноску оставила на коврике.
До субботы оставалось три дня.
Щенок оказался не маленькой неприятностью, а целой отдельной жизнью, которая требовала ежеминутного участия. Он грыз тапки. Он вытащил из-под шкафа старый клубок и размотал его по всей квартире, и Вера Николаевна ползала на коленях, сматывая нитки, пока Бублик радостно прыгал вокруг.
Ночью он скулил. Первую ночь Вера Николаевна вставала к нему четыре раза, вторую — три, третью — три. Он просился на улицу, и она выходила в темноту, натянув пальто поверх халата, и стояла на пустом дворе, глядя на светящиеся окна соседних домов.
Рекс терпел. Он уступил щенку лежанку, потом передумал и лёг рядом, потом стал рычать, когда Бублик пытался отобрать у него миску. Вера Николаевна разнимала их, ставила миски в разные углы и чувствовала, как в спине что-то тянет.
Корм дочь привезла, но половину обещанного и не тот, который называла по телефону. Пелёнок не привезла вовсе. Ошейник и поводок привезла, только ошейник оказался велик, и Вера Николаевна купила в зоомагазине небольшой ошейник и шлейку.
— Мам, я в выходные докуплю, — сказала Оксана по телефону в первый вечер. — Ты пока как-нибудь.
«Как-нибудь» на деле означало газеты в прихожей и два раза вымытый пол.
В субботу до полудня Оксана не приехала.
Вера Николаевна позвонила в час. Дочь ответила не сразу, голос был приглушённый, будто она прикрывала трубку ладонью.
— Мам, я не могу сегодня. У Дмитрия машина сломалась, я поеду его встречать.
— Какая машина? У него же командировка.
— Он вернулся. В общем, я приеду в понедельник. Или во вторник. Мам, ну что ты, в самом деле. Ему же у тебя хорошо.
Вера Николаевна стояла на кухне у окна. Бублик тянул за подол её домашнего платья, требуя внимания. Рекс лежал в коридоре и смотрел на неё оттуда.
— Во вторник, — сказала она. — Во сколько?
— Ну я не знаю. Мам, перестань меня допрашивать.
— Я не допрашиваю. Я спрашиваю время.
В трубке что-то зашуршало, потом послышался мужской голос, далёкий, но разборчивый: Оксана, видимо, убрала телефон от лица и говорила уже не для матери.
— Скажи ей пока до конца месяца. Ей же не тяжело.
Вера Николаевна не положила трубку сразу. Она стояла и слушала тишину, в которой дочь торопливо сказала: «Мам, я перезвоню», и в трубке стало тихо.
Она села на табуретку. Бублик тут же прибежал и попытался залезть на колени, и она машинально погладила его по тёплой голове, между ушей.
— Ей же не тяжело, — повторила она вслух.
Щенок смотрел на неё и вилял хвостом, потому что с ним говорили ласково, а слов он ещё не понимал.
До конца месяца оставалось полторы недели.
Вечером она позвонила Оксане сама.
— Я привезу его завтра, — сказала она.
— В смысле? Мам, я же сказала, у нас сейчас…
— Я привезу его завтра. В шесть вечера.
— Я не могу в шесть. У меня в семь встреча.
— Значит, в шесть у подъезда. Или в половине шестого.
— Мама, ты вообще слышишь меня? У меня правда нет возможности.
Вера Николаевна смотрела на переноску, стоявшую у двери.
— Оксана, — сказала она. — Ты месяц назад объяснила мне, что в моём возрасте мне тяжело гулять с собакой. Я это запомнила. А сейчас у меня в квартире твой щенок, я не сплю третью ночь, кормлю его, выгуливаю и мою за ним пол. Если мне тяжело с моей собакой, то с твоей мне тяжелее втрое. Просто тебе об этом думать не хочется.
В трубке стало тихо.
— Завтра в шесть, — сказала Оксана холодно. — Я приду.
Она опоздала на семь минут. На ней было то же пальто, что и в первый раз, и то же выражение лица — человека, который делает одолжение.
Вера Николаевна собрала всё заранее. Корм в пакете, пелёнки она купила сама, ошейник и шлейку тоже положила.
— Он привык выходить в семь утра, — сказала она, пока Оксана молчала. — И в девять вечера. И ещё он боится пылесоса.
— Мам, я знаю.
— Ты половину не привезла из того, что обещала.
— Я тебе верну деньги.
— Не надо мне денег.
Оксана взяла переноску и поставила на пол. Бублик внутри обрадовался и завозился, и от этого шума Рекс встал и подошёл ближе.
— Ну вот, — сказала Оксана. — Спасибо, конечно.
— Не за что.
— Ты знаешь, мне очень неприятно, что ты так всё повернула.
Вера Николаевна посмотрела на дочь.
— Я ничего не поворачивала. Я попросила назвать точный срок, а ты назвала три разных.
— Ты могла бы помочь.
— Могла.
Они постояли друг напротив друга у двери. Вера Николаевна чувствовала, что у неё дрожат руки, и спрятала их в карманы кардигана.
— Оксана, — сказала она. — В следующий раз, когда решишь, что мне тяжело, спроси меня. И когда решишь, что мне легко, тоже спроси. Я сама скажу.
Она закрыла дверь, не дожидаясь ответа. За дверью было тихо, потом застучали шаги по лестнице, потом хлопнула входная дверь подъезда.
Рекс подошёл к ней и ткнулся мордой в колено. Вера Николаевна опустилась на коврик, прямо на пол, и обняла его за шею, и они так сидели несколько минут в пустой прихожей.
Три дня дочь не звонила. На четвёртый пришло сообщение: «Ты могла бы помочь. Я не ожидала от тебя такого».
Вера Николаевна прочитала его, отложила телефон и налила себе чаю. Потом села и написала ответ, долго, с паузами, снова стирая.
«Могла. Но не обязана молчать, когда меня записывают в старые только тогда, когда это удобно».
Она отправила сообщение и положила телефон экраном вниз.
Через неделю пришло другое: «В субботу привезём Артёма. Ты сможешь?»
Вера Николаевна посмотрела на часы над плитой, потом на Рекса, который уже стоял рядом и ждал, когда ему насыплют. «Смогу. С одиннадцати до четырёх», — написала она. И, подумав, добавила: «Если понадобится дольше, скажи заранее».