Игорь вошёл, не сняв куртку.
Раиса Петровна отметила это раньше, чем увидела его лицо. Тридцать восемь лет сын разувался в прихожей, даже если забегал на пять минут за банкой варенья. Сейчас он прошёл в кухню в ботинках, положил на стол папку с завязками и сказал:
— Мам, я развожусь. Сегодня.
Газ под чайником она убавила, чтобы не свистело. Села напротив. Папка была не новая — углы затёрлись, завязки разлохматились.
— Сегодня, — повторила Раиса Петровна.
— А чего тянуть? — Игорь дёрнул молнию на куртке, но снимать не стал. — Ты же сама всё видела. Десять лет видела.
Она видела. Как Нина кладёт чашку на блюдце — ложку поперёк, ручкой вправо. Как говорит «спасибо» за ужин и уходит мыть посуду, пока остальные ещё сидят. Как приносит к празднику магазинный торт, потому что печь не умеет, а Раиса Петровна при всех замечает: «Магазинное-то зачем, у нас что, своих рук нет». Нина кивает. В следующий раз приносит цветы.
Десять лет назад Игорь привёл её в эту кухню и сказал: мам, это Нина. Нина стояла в сером пальто и держала сумку двумя руками, как держат портфель в чужом классе. Она и потом всё держала двумя руками — кружку, своё тихое мнение, свою негромкую правоту. Раиса Петровна тогда же решила: не пара. И говорила это сыну. Разными словами. Иногда прямо за столом, при Нине.
Квартиру они купили через год после свадьбы. Двухкомнатную, в панельной девятиэтажке за рынком, с ипотекой на пятнадцать лет. Оформлял всё Игорь — «так спокойнее, мам, мало ли что». Нина тогда не спорила. Она вообще про деньги не спорила: работала в библиотеке на две ставки и приносила домой меньше, чем сын тратил на бензин. Про это Раиса Петровна тоже говорила. «Разве это заработок, Игорёк». Нина кивала и оставалась.
Муж Раисы Петровны умер восемь лет назад, и с тех пор она жила одна в своей двушке на Речной, из которой когда-то вынесла двух мужчин — мужа в больницу и сына в армию. Сын звонил ей по любому поводу. Поссорился с Ниной — звонит: «Мам, я правильно сказал?» Раиса Петровна подтверждала. Иногда с удовольствием, иногда просто потому, что сын есть сын.
Он не был маменькиным сыном в том смысле, в каком это обычно говорят. Матери он не боялся и разрешения у неё не спрашивал. Но после каждой ссоры с женой звонил — и в голосе у него было столько уверенности, что Раиса Петровна давно поняла: её недовольство невесткой работает на него, как готовая опора. Удобно иметь человека, который подтвердит, что ты прав.
Сейчас подтверждать не хотелось. Не потому, что Нина стала другой. Просто папка на столе лежала как-то слишком уверенно.
— Ты чай будешь? — спросила Раиса Петровна.
— Мам, я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. Чай будешь?
Он не ответил. Она всё равно прибавила огонь и достала две чашки, хотя не знала, придёт ли кто-то второй. Руки делали привычное, а голова в это время считала.
— Когда ты всё решил? — спросила она.
— В смысле?
— В прямом. Когда?
Игорь сел. Впервые за вечер сел, а не стоял над столом. И это тоже было ответом.
— Ну, пару недель назад.
— Пару недель.
— Мам, не надо так. Я подумал, взвесил.
— Взвесил, — согласилась Раиса Петровна. — Что в папке?
— Документы. Оценщик придёт в понедельник, в среду показ. Покупатель уже есть. Ей лучше выехать сегодня, чтобы потом без этих… разговоров.
Она посмотрела на папку, потом на сына. Оценщик в понедельник, показ в среду. Значит, договор с агентством подписан давно. Значит, не пару недель, а месяц, а то и два. Значит, всё это время Нина варила ему борщ, гладила рубашки и ничего не знала.
— А Нина знает?
— Сейчас узнает.
Чайник закипел. Она налила себе, вторую чашку оставила пустой.
— Ты пришёл не советоваться, — сказала она, помолчав. — Ты пришёл, чтобы я сказала, что ты прав.
Игорь смотрел в сторону. Где-то в кармане у него мигнул телефон, он вытащил его, глянул на экран и положил обратно, экраном вниз. Раиса Петровна не спросила, кто это. Она ещё в окно видела, как он в машине с кем-то разговаривал и улыбался.
Раздался звонок в дверь. Игорь встал так быстро, будто ждал его.
Нина вошла в кухню, не сняв пальто. Она всегда мерзла — даже в июне ходила в вязаной кофте. Увидела мужа, увидела папку, увидела Раису Петровну. И остановилась у двери.
— Ты сказал, поговорить, — проговорила она тихо.
— Поговорим, — кивнул Игорь. — Садись не садись, дело не в этом. Я подаю на развод. Квартиру продаю. Тебе нужно собрать вещи и переехать. Пока не поздно.
В кухне стало слышно, как капает кран. Раиса Петровна смотрела на невестку и ждала, что та заплачет, закричит, спросит «почему». За десять лет она видела Нину разной — уставшей, виноватой, упрямо-вежливой. Плачущей ни разу.
Нина не заплакала. Она поставила на стол сумку, расстегнула пальто и села. Просто села, напротив Раисы Петровны, и положила руки на колени, как школьница на экзамене.
— Ты слышала? — спросил Игорь.
— Слышала.
— И?
— И ничего. Тебе нужно — собирай.
Игорь дёрнул головой, как от мухи.
— Мам. Скажи ты.
Раиса Петровна поднялась. Не спеша, как поднимаются за хлебом. Отодвинула от стола стул, на который Нина даже не взглянула, и поставила его рядом с ней. Потом взяла вторую чашку, налила кипятку и пододвинула к самому краю стола, поближе к Нине. А после вышла в прихожую.
Там на гвозде висела её связка. Ключ от квартиры, ключ от почтового ящика и запасной — маленький, латунный, сточенный с одного бока. Раиса Петровна сняла его с кольца, вернулась и положила на стол, рядом с сахарницей.
Игорь не сразу понял. Смотрел на ключ, потом на мать, потом опять на ключ.
— Это что?
— Это ключ.
— Я вижу, что ключ. Зачем?
— Затем, что если Нине некуда идти, она пойдёт ко мне.
В кухне стало очень тихо. Даже кран перестал капать, будто прислушался.
— Ты серьёзно? — Игорь усмехнулся, но как-то криво, будто усмешка не села на лицо. — Мам, ты же сама всегда говорила, что она мне не пара. Ты сама. Сколько раз за столом говорила.
— Говорила, — спокойно согласилась Раиса Петровна. — И сейчас повторю, если спросишь. Она мне и правда не пара. Готовит просто, одевается серо, разговаривает тихо. Я от своих слов не отказываюсь.
Нина смотрела в чашку и не поднимала глаз.
— Но критиковать твою жену — моё право, — продолжала Раиса Петровна. — А выгонять её из дома за один вечер — твоё решение. И я в нём не участвую. Понял меня? Ключ лежит, папку уноси, дальше сам.
Игорь ещё несколько секунд не двигался. Смотрел на мать так, будто ждал, что она сейчас добавит что-то и развернёт всё назад. Раиса Петровна молчала. Тогда он сгрёб папку, сунул её под мышку и пошёл в прихожую. Куртку, которую так и не снял, застегнул на ходу и хлопнул дверью так, что звякнуло стекло в серванте.
Они остались вдвоём. Раиса Петровна села на прежнее место. Нина не двигалась.
— Ужин в холодильнике, — сказала Раиса Петровна. — Остыл давно, разогреть можно.
— Я не голодная.
— Как хочешь.
Пауза вышла длинной. Ни одна из них не знала, что говорить дальше. За десять лет они не сказали друг другу и трёх хороших слов, а сейчас хорошие слова не шли на язык. Раиса Петровна даже не была уверена, что поступила правильно. Просто иначе она поступить не могла — и это было непривычно.
Нина первой взяла ключ. Подняла его, повертела в пальцах, посмотрела на бирку — старую, пластиковую, с полустёртой цифрой.
— Спасибо, Раиса Петровна, — сказала она. — Я подумаю.
— Думай.
— Мне до автобуса. У Лены переночую, она давно зовёт.
— Иди.
Нина встала, надела пальто. В дверях обернулась, будто хотела что-то добавить, и не добавила. Дверь закрылась мягко, без хлопка.
На столе остались две чашки. Из одной Раиса Петровна пила, вторая так и стояла нетронутой. Ключа на скатерти не было.
Она нашла в телефоне сына и нажала. Гудки шли долго, на седьмом она сбросила сама. Писать тоже не стала, хотя пальцы сами открыли пустое окно сообщения. Она смотрела на мигающий курсор и думала о том, что за тридцать восемь лет ни разу не сказала сыну «ты неправ» с той же уверенностью, с какой говорила «она тебе не пара».
Через час Игорь позвонил сам. Говорил про покупателя, про оценщика, про то, что съезжать Нине всё равно придётся, рано или поздно. Раиса Петровна слушала и молчала.
— Мам, ты слышишь?
— Слышу. Ты мне про жену свою рассказываешь.
— Бывшую, — поправил он.
— Пока нет. Пока не бывшая.
Он замолчал. Она тоже. Раньше они молчали заодно. Сейчас молчали по разные стороны.
Утром она позвонила не сыну. Нашла в записной книжке номер Лены — той самой, у которой Нина собиралась ночевать, — потому что когда-то записала его на всякий пожарный и с тех пор ни разу не использовала. Гудок, второй. Ответил сонный женский голос.
— Это Раиса Петровна, мать Игоря. Нина у вас?
— У меня, — помолчав, сказала Лена. — Спит ещё.
— Не будите. Просто передайте: ключ у неё. Жильё есть, скажите ей. Не в гостях, а своё.
Ответом было длинное молчание. Потом Лена сказала уже без сонливости:
— Передам.
Раиса Петровна положила трубку. Открыла шкаф, вынула синий шарф, сложила пополам и убрала на верхнюю полку, где лежало то, что она откладывала для гостей. В прихожей на гвозде висела связка — теперь без запасного ключа. На кожаном ремешке осталось светлое пятно там, где латунь годами натирала место.