— Галина, ты последняя выходила из комнаты, — сказала Анна Матвеевна.
Она стояла в дверях столовой с открытой шкатулкой в руках. Внутри, на выцветшем бархате, лежали две пуговицы, брошь с янтарём и пустая бархатная ямка посередине. Кольца не было.
Галина как раз несла к столу блюдо с холодцом. Руки были заняты, и это её спасло: она не уронила блюдо, не разжала пальцы, только поставила его на середину стола, между салатом и тарелкой с хлебом.
— Я не понимаю, — сказала она.
— Кольцо лежало здесь. Утром я его видела. — Анна Матвеевна говорила ровно, почти ласково, и от этой ровности в комнате стало тихо. — Ты заходила сюда за стульями. Больше никто не заходил.
За столом сидели Нелли с мужем, Виктор и Даша. Нелли держала вилку и смотрела на неё, как смотрят на что-то неожиданно выросшее посреди дороги. Игорь изучал скатерть. Виктор положил телефон экраном вниз, но не поднял головы.
Галина вытерла руки о полотенце, которое всё ещё висело у неё на плече.
— Я не брала кольцо.
— Я не говорю, что ты взяла, — сказала свекровь. — Я говорю, что оно пропало, когда ты была здесь одна.
Это была старая манера Анны Матвеевны: не обвинить прямо, а поставить рядом два обстоятельства и дать им самим сомкнуться. Галина знала её тридцать лет. Она привыкла к снисходительному «ну, у тебя своя кухня», к тому, что её мнение выслушивают и не слышат, к тому, что за столом её всегда сажают с краю, у прохода. Она привыкла. Но к этому — не привыкла.
— Мама, давай потом, — сказал Виктор.
— Почему потом? — Нелли отложила вилку. — Кольцо бабушкино. Оно не иголка.
Она сказала это в сторону, ни к кому не обращаясь, и тут же добавила:
— Ты же хотела его Даше. Ну вот, Даша и взяла.
Даша, двадцатипятилетняя, в клетчатой рубашке, сидела напротив и краснела пятнами.
— Тётя Нелля, вы что, серьёзно?
— Я ничего не говорю. Я вообще молчу.
— Ты не молчишь, — сказала Галина.
Она услышала собственный голос и удивилась, какой он ровный. Внутри всё шло кругом, как вода в стиральной машине, а снаружи она стояла посреди чужой столовой с полотенцем на плече и говорила короткими фразами, потому что длинные сейчас бы не поместились.
— Я не брала кольцо. Я не знаю, где оно.
Анна Матвеевна опустила шкатулку на стол. Крышка стукнула о клеёнку.
— Я никого не обвиняю. Я просто хочу знать, где кольцо.
— Вы уже знаете, — сказала Галина. — Вы решили.
Виктор наконец поднял голову.
— Хватит. Сядем, поедим, потом разберёмся.
Он сказал это не матери, а ей. Галина стояла и смотрела на него, на его широкие пальцы, которые он положил на стол, на то, как он снова потянулся к телефону. Тридцать лет назад эти руки чинили ей сумку перед первой поездкой к его родителям. Сейчас они лежали на столе и ничего не делали.
— Виктор, — сказала она.
Он вздохнул.
— Галя, не начинай при всех.
Вот и всё. Она ждала, что он скажет: «Мама, она не брала». Одна фраза. Пять слов, которые стоили бы дешевле, чем холодец, который она варила с вечера. Он не сказал. Он сказал: «Не начинай».
Галина сняла полотенце с плеча, сложила его вчетверо и положила на край стола.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Она вышла в прихожую, сняла с крючка куртку, обулась, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале, и в этот момент из комнаты донеслось:
— Вот такая она всегда, — сказала Нелли. — Чуть что — сразу дверью.
Галина взялась за дверную ручку и поняла, что не может вспомнить, где стоит её собственная обувь дома. Мысль была нелепая, но она держалась за неё всю дорогу до лифта.
На улице шёл мелкий октябрьский дождь. Виктор догнал её у подъезда, в куртке нараспашку, с ключами в руке.
— Ты куда?
— Домой.
— Я на машине. Подожди, я сейчас.
— Иди, я пройдусь.
— Галя.
— Виктор, иди к матери. У неё кольцо пропало.
Он постоял ещё несколько секунд, потом сказал:
— Ну как хочешь. Я приеду.
Машина отъехала. Галина пошла пешком, хотя идти было сорок минут. Асфальт блестел, пахло мокрыми листьями и бензином. У магазина на углу она остановилась и посмотрела в витрину: там продавали кожгалантерею и бижутерию, и на подсветке лежали дешёвые колечки с красными камнями. Она смотрела на них и думала, что тридцать лет пыталась быть в этой семье своей. Училась печь пирог с капустой, потому что так любила свекровь. Запоминала, кто из племянников на что аллергия. Возвращала Нелли долг, о котором та забыла, и потом молчала, когда та через год снова «не помнила». Ездила на дачу в июле, когда все разъезжались, и полола грядки, потому что Анне Матвеевне тяжело наклоняться.
И вот её поставили в дверях и назвали вором в присутствии дочери.
Дома она долго стояла под горячим душем, потом надела халат и села на кухне с чашкой чая. Виктор приехал через час, поставил на стол пакет с пирогом, который передала мать.
— Нелли ушла, — сказал он. — Мама расстроена.
— Я тоже.
— Она не со зла. Она просто испугалась. Кольцо бабушкино, она его бережёт.
— А я, значит, зря.
— Я этого не сказал.
— Ты вообще ничего не сказал. Это и было плохо.
Виктор налил себе чаю и сел напротив. Он был уставший и хотел есть, и именно это спокойное желание есть было сейчас невыносимо.
— Найдётся, — сказал он. — Куда оно денется.
Галина посмотрела на него и не стала объяснять.
В понедельник она пошла на работу. В бухгалтерии управляющей компании было две папки с отчётами и тишина. В обед позвонила Даша.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Я тёте Нелле сказала, что она дура.
— Не надо было.
— Надо было. Бабушка весь вечер молчала. И кольцо не искала. Я думала, она вызовет полицию.
— Не вызовет.
— Я знаю, что ты не брала.
— Спасибо, — сказала Галина и слишком быстро положила трубку, потому что голос поехал.
Вечером Виктор спросил, звонила ли ей мать. Галина сказала, что нет. Он покачал головой: «Она переживает». Галина впервые не стала отвечать. Она мыла чашку и смотрела в окно, где напротив в соседнем доме женщины развешивали бельё на балконах, и думала, что всю жизнь ей было важно, что о ней скажут. Сейчас было важно только одно: что она сама о себе знает.
Про забывчивость Анны Матвеевны в семье шутили давно. В прошлом месяце она искала очки, которые сидели у неё на лбу, и Галина нашла их первая, аккуратно поправив седую прядь. На дне рождения Нелли пульт от телевизора обнаружился в холодильнике, рядом с маслом, и все смеялись, а Анна Матвеевна сердилась и говорила, что это Виктор подшутил. Галина тогда тоже смеялась — не зло, даже с нежностью, потому что все стареют и все иногда кладут пульт в холодильник. Теперь эта нежность куда-то делась, а на её месте осталось короткое воспоминание: в субботу днём, перед обедом, Анна Матвеевна стояла у серванта и прикладывала к руке что-то блестящее.
Галина не позвонила. Она не умела просить прощения за то, чего не делала, и впервые за тридцать лет не стала придумывать, как всё сгладить. Она легла спать в девять и спала без снов, а утром поехала на работу с ощущением, что в квартире стало на одну привычку меньше.
Во вторник Анна Матвеевна позвонила днём.
— Галина, я приеду вечером. Ты дома будешь?
— Буду.
— Я недолго.
В трубке было слышно, как она дышит.
— Хорошо, — сказала Галина и положила трубку, не спросив зачем.
Вечером она вернулась в половине шестого, а Анна Матвеевна уже сидела на скамейке у подъезда, поставив рядом сумку и маленькую шкатулку. Она не поднялась на этаж и не позвонила в дверь. Ждала, что её, может быть, не пустят.
Галина открыла калитку.
— Что же вы на улице? Холодно.
— Ничего. Я в пальто.
Они поднялись в лифте молча. Анна Матвеевна держала шкатулку обеими руками, как держат коробку с яйцами. В квартире она не стала разуваться, только прошла к столу и поставила шкатулку на клеёнку.
— Я нашла его.
Крышка открылась. Кольцо с маленьким сапфиром лежало на бархате, на своём месте.
— В кармане пальто, — сказала Анна Матвеевна. — Я в субботу утром надевала его, хотела сфотографировать для оценщика. Узнать, сколько стоит. Потом зазвонил телефон, я сунула руку в карман и забыла. В голове осталось, что оно в шкатулке. Я вчера достала пальто, чтобы идти в поликлинику, и нашла.
Она говорила быстро, не поднимая глаз, и в голосе у неё было что-то, чего Галина никогда раньше не слышала. Не виноватость, нет. Скорее страх, что её перебьют.
— Я тебя обидела, — сказала Анна Матвеевна. — При всех. При Даше. Я всю ночь не спала. Не потому, что кольцо нашлось, а потому, что я так сказала.
Галина стояла у стола и смотрела на её руки. У Анны Матвеевны были сухие, в коричневых пятнах руки, и на левой, на безымянном пальце, не было обручального кольца — она сняла его после похорон мужа, двадцать лет назад, и больше не надевала.
— Я не брала, — сказала Галина.
— Я знаю.
— Вы сказали это не сейчас. Вы сказали тогда. При всех.
— Сказала, — согласилась Анна Матвеевна.
Она помолчала и добавила:
— Я не умею просить прощения. Я всю жизнь считала, что если человек свой, то и без слов поймёт. А ты, видимо, не свой. Или я так и не сумела сделать тебя своей. Не знаю.
Галина выдвинула стул.
— Чай будете?
— Буду.
Она поставила чайник. За окном уже стемнело, на кухне горела только лампа над столом, и в её свете Анна Матвеевна выглядела старше, чем казалась в воскресенье: восьмидесятилетняя женщина в тёмном пальто, которая пришла в дом невестки и сидит, не снимая платка, потому что не уверена, что здесь можно чувствовать себя как дома.
— Я хотела спросить, — сказала она, когда чашки были на столе. — Ты на меня сильно обиделась?
— Не знаю, — сказала Галина. — Я ещё не решила.
— Честно.
— Вы же хотели честно.
Анна Матвеевна усмехнулась, совсем чуть-чуть.
— Хотела.
Она достала из сумки конверт и положила рядом с чашкой.
— Тут немного. Тебе на куртку. Я видела, у тебя старая.
Галина посмотрела на конверт и не взяла его.
— Не надо.
— Это не за кольцо. Это просто так.
— Тогда тем более не надо.
— Почему?
— Потому что тогда получится, что вы заплатили. А вы не заплатили. Вы просто сказали.
Анна Матвеевна долго смотрела на конверт, потом убрала его обратно в сумку. В этом движении не было обиды. Было что-то похожее на уважение.
— Кольцо я хочу отдать Даше, — сказала она. — Сейчас. Пока я всё помню.
— Это ваше кольцо.
— И Дашино. Я обещала.
— Тогда решите с Дашей. Я не буду вмешиваться.
— Ты не против?
— Я не против, чтобы вы решили сами.
Анна Матвеевна кивнула. Они пили чай ещё минут двадцать, и разговор был ни о чём: про ремонт в подъезде, про то, что в поликлинике теперь записывают через интернет, про то, что зима в этом году будет ранняя. Ни одна из них не сказала главного, но главное уже было сказано, и остальное можно было оставить на потом.
Когда Анна Матвеевна ушла, Галина вымыла две чашки, а третью, свою, оставила на столе.
Виктор пришёл в восемь. Увидел на столе шкатулку, которую мать забыла или нарочно оставила, и остановился в дверях кухни.
— Мама была?
— Была.
— Ну наконец.
— Что наконец?
— Помирились.
Галина вытерла стол.
— Мы не ссорились, Виктор. Меня обвинили.
— Она извинилась.
— Извинилась.
— Ну и всё.
— Не всё.
Он сел, и по тому, как он сел — тяжело, с шумом, — она поняла, что он ожидал другого разговора. Что она скажет: «Да, всё, спасибо, больше не будем». Он ждал, что неприятность закончится и жизнь пойдёт прежним порядком, как всегда шла: она сглаживала, он не замечал.
— Ты знал, что я не брала, — сказала Галина.
— Знал.
— А сказал?
Он помолчал.
— При матери? Ты знаешь, какая она. Я бы сделал только хуже.
— Ты сделал тишиной.
— Не начинай. У всех бывает.
— У всех, — согласилась она. — Только я сижу за столом и не знаю, куда смотреть. А ты смотришь в телефон.
— Я не смотрел.
— Смотрел.
Он отвёл глаза, и это было почти признание. На столе лежала шкатулка с кольцом, и сапфир под лампой казался почти чёрным.
— Что ты хочешь от меня сейчас? — спросил он.
— Одну фразу. В следующий раз, при всех: «Мама, Галя не брала. Я знаю».
— И всё?
— И всё.
— А если она опять?
— Тогда я не поеду. И это будет не обида, а решение.
Виктор долго молчал. Потом сказал:
— Ладно. — И, помедлив, добавил: — Ты только не раздувай.
Галина ничего не ответила.
В воскресенье он собирался к матери к двум. Она была уже в куртке, когда он вышел в прихожую и увидел, что жена сидит на диване с книгой.
— Ты готова?
— Я не поеду.
— Мы же договорились.
— Я говорила другое. Я поеду, когда ты сможешь сказать при всех. Ты пока не можешь.
— Галя, ну это же глупо.
— Может быть.
Он постоял, держа ключи, потом надел куртку и вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка, и от этой тишины стало легче.
Галина дочитала главу, потом позвонила Даша.
— Мам, ты не придёшь?
— Нет.
— Ясно. Я тогда долго не останусь.
— Не надо из-за меня.
— Я не из-за тебя. Мне просто скучно, когда тётя Нелля говорит.
Она пришла через два часа, принесла два пирожных в коробке и села напротив. Они ели пирожные прямо из коробки, и Даша рассказывала про свою подругу, которая никак не может решить, уходить ли ей из института. Галина слушала и кивала, и в какой-то момент поймала себя на том, что впервые за неделю ей не нужно следить за выражением лица.
Виктор вернулся в шесть, принёс завёрнутый в фольгу кусок пирога.
— Мама передала.
— Спасибо.
— Она спросила, почему тебя нет.
— Что ты сказал?
— Что ты приболела.
Галина посмотрела на него. Он стоял в прихожей, в куртке, с фольгой в руках, и ждал, что она возьмёт пирог и разговор кончится.
— В следующий раз скажи правду.
Он промолчал и ушёл в ванную. Галина положила пирог на тарелку, накрыла полотенцем и оставила на столе. За окном шёл дождь, тот же самый, что и неделю назад, и в соседнем доме на третьем этаже зажглась лампа. Галина села с книгой и не стала мыть посуду до утра.