Ольга нажала звонок и услышала за дверью шаги. Не спешат. Значит, свекровь не ждала скандала. Или ждала, но не суетилась.
Дверь открылась. Тамара Павловна стояла в фартуке, руки в муке, на щеке белая полоса.
— Ты быстро, — сказала она. — Я думала, ты до шести будешь собираться.
Ольга не сняла пальто. В сумке лежал телефон, на экране — сообщение: «Поговорим о Кирилле. Приходи в четыре». Она готовилась к бою. За пять дней выучила наизусть все аргументы: она не обязана терпеть, она не виновата, она не будет молчать. Но свекровь не начинала.
— Проходи. Пирог почти готов.
В кухне пахло яблоками и старым деревом. Маленькая комната, клеёнка в цветочек, герань на подоконнике, на столе две чашки. Свекровь посмотрела на них и убрала одну в шкаф.
— Кирилл не придёт, — сказала она. — Незачем посуду переводить.
Ольга села на край табуретки. Сумку поставила на колени, как щит, и только потом сообразила, что щит здесь ни к чему.
Она помнила, как два года назад, после первой серьёзной ссоры, свекровь приехала с пирогом и сказала: «Он у меня хороший. Просто его никто не понимает». Тогда Ольга промолчала. Теперь она ждала этих слов и знала, что ответит.
— Я не вернусь к нему, — сказала она первой. — Если вы за этим позвали, то зря.
Свекровь вытерла руки о полотенце. Села напротив не сразу: сначала пододвинула сахарницу, потом поправила скатерть. Скатерть была старая, с двумя штопками на углу.
— Я знаю, что ты не вернёшься, — сказала она. — Я тебя не за этим позвала.
Ольга ждала другого. Что её перебьют, начнут говорить про семью, про Варю, про то, что мужик устал. Ответ у неё был готов: «Устал — пусть отдохнёт, но не за мой счёт».
— Как Варя? — спросила свекровь.
— Нормально. Учится.
— Она мне не звонит.
— Она не знает, что сказать.
— А ты?
Ольга не ответила. Варя действительно не знала, что сказать бабушке. После того как отец ушёл, она перестала спрашивать про него. Только однажды, за ужином, сказала: «Пусть не возвращается». Ольге тогда стало страшно. Не за себя, за дочь.
— Я пришла не про Варю, — сказала она. — Я пришла узнать, что вы от меня хотите.
Свекровь налила чай. Не спрашивая, положила две ложки сахара. Ольга не любила сладкий, но промолчала.
— Я хочу знать, как ты собираешься жить дальше, — сказала свекровь. — Не он. Ты.
Ольга усмехнулась.
— А вам не всё равно?
— Нет.
Это прозвучало без паузы, как если бы Ольга спросила про погоду.
— Кирилл ушёл две недели назад, — сказала Ольга. — Не позвонил ни разу. Не спросил про дочь. Я узнала от его друга, что он живёт у него. Он даже не потрудился сказать, что с ним всё в порядке.
Она сказала это и почувствовала, как снова саднит в том месте, которое она весь день старательно не трогала. Шестьдесят восемь тысяч. На карте не хватило шестидесяти восьми тысяч, и Варя стояла у стойки в клинике, слышала, как администратор вежливо повторяет: «Оплата не прошла, попробуйте другую карту». Тринадцать лет, пластинка, которую надо менять раз в полгода, и лицо у дочери такое, будто это она в чём-то виновата.
Деньги Кирилл отдал Серёге. Тому самому, у которого теперь жил. Тот ремонтировал машину, и Кирилл «вошёл в положение». Про брекеты он, конечно, помнил. Просто решил, что «подождёт до осени».
— И что ты думаешь? — спросила свекровь.
— Что он ждёт, пока я сдамся.
Свекровь покачала головой.
— Он не ждёт. Он обиделся.
— На что?
— На то, что ты сказала, что устала.
Чашка в руке Ольги стукнула о блюдце громче, чем она хотела.
— Я сказала это после того, как он месяц ночевал не дома. Я сказала это, когда он забыл про день рождения Вари. И я сказала это не в пустоту, а про деньги, которые мы два года откладывали ей на зубы.
— Я знаю, — сказала свекровь. — Он мне рассказал.
— И вы, конечно, на его стороне.
— Я на его стороне, потому что он мой сын. Но это не значит, что я не вижу, какой он.
Ольга замерла. Она ждала других слов. Что сын хороший, что жена должна понимать, что семья — это терпение.
На столе зажужжал телефон свекрови. Экран загорелся, и Ольга успела прочитать имя. Тамара Павловна посмотрела на него, потом перевернула трубку экраном вниз.
— Он? — спросила Ольга.
— Он. Подождёт.
— Перезвоните. Я могу выйти.
— Успеется. — Свекровь пододвинула к ней вазочку с сушками. — Он всегда так делал. В детстве, когда что-то не по нему, уходил в комнату и сидел. Я думала, перерастёт. Потом он уходил к друзьям. Потом к женщинам. Я думала, что это я виновата. Что недодала, не научила. А потом поняла: он просто не умеет иначе. Ему легче уйти, чем остаться и разговаривать.
— Почему вы мне это говорите? Вы же его мать.
— Потому что я устала его выгораживать. Я делала это двадцать лет. Сначала перед учителями, потом перед его первой женой. Я говорила: он хороший, просто его не поняли. А потом поняла, что помогаю ему быть хуже. Я покрывала его, а он привыкал, что за него всегда есть кому сказать.
Ольга слушала и смотрела на её руки. Пальцы в муке, ноготь на большом пальце подстрижен неровно. За окном кто-то гремел мусорным баком, и этот звук казался здесь единственным настоящим.
— И что теперь? — спросила она. — Вы хотите, чтобы я его простила?
— Нет.
— Чтобы я подала на развод?
— Тоже нет.
— Тогда зачем вы меня позвали?
— Я хочу, чтобы ты не делала это из чувства вины, — сказала свекровь. — И не оставалась из-за Вари. Она вырастет. И если увидит, что мать терпит ради неё, она тоже будет терпеть. Ты этого хочешь?
Ольга сжала ручку сумки. Она не думала об этом так. Она думала, что делает всё ради дочери. Что если она уйдёт, Варя останется без отца. А если останется — Варя увидит, как мать глотает обиду. Оба варианта были плохие, и оба она уже успела примерить на себя.
— Вы говорите так, будто уже решили за меня, — сказала Ольга.
— Я ничего за тебя не решала. Я просто знаю, что ты не обязана.
— Не обязана что?
— Спасать брак, который тебя не спасает.
Ольга почувствовала, как защипало глаза. Она не хотела плакать при свекрови. За двадцать лет она ни разу не плакала при ней, даже когда было совсем плохо. Она держалась. Держалась и сейчас, смотрела мимо, на герань, и считала про себя до пяти.
— Вы правда так думаете? — спросила она тише.
— Правда.
— А если я уйду, вы перестанете со мной общаться?
Свекровь помолчала. Этот вопрос был не про брак. Этот вопрос был про них.
— Я не знаю, — сказала она. — Врать не буду, красиво не обещаю. Я не могу вычеркнуть сына. И если он приведёт в этот дом другую женщину, я буду с ней пить чай, потому что он всё равно останется моим сыном. Это сильнее меня, и с этим ты ничего не сделаешь. Но и заставлять тебя жить с ним я не стану. И воевать за тебя с роднёй не стану. Это всё, что я могу.
Ольга кивнула. Впервые за разговор она не искала подвоха. Может, он и был. Может, свекровь просто устала от сына и решила переложить его на кого-нибудь другого? Нет. Она не просила. Она вообще ничего не просила.
— Он звонил мне вчера, — сказала свекровь. — Спрашивал, что я думаю.
— И что вы сказали?
— Что он взрослый мужчина и должен сам решать, где ему жить. И что если он хочет вернуться, пусть начинает с извинений, а не с требований.
Ольга представила, как Кирилл это слышит. Наверное, он обиделся. Наверное, обиделся и на мать. Он умел обижаться на всех, кроме себя.
— Про деньги я ему тоже сказала, — добавила свекровь. — Что это было низко.
— Он ответил?
— Ответил, что я не понимаю. Что Серёге было важнее.
Ольга коротко усмехнулась, и усмешка вышла кривая.
— Мне нужно было услышать это от вас, а не от него, — сказала она.
— Я знаю.
Пирог в духовке подошёл к самому краю формы. Свекровь встала, натянула рукавицу, вытащила противень и поставила на решётку. Кухня наполнилась жаром.
— Я не знаю, что будет дальше, — сказала Ольга. — Не могу сказать, что подам на развод. И не могу сказать, что не подам. Я просто хочу, чтобы он оставил меня в покое хотя бы на неделю.
— Это твоё право.
— Вы так говорите, будто это просто.
— Это не просто, — сказала свекровь. — Это страшно. Я знаю. Я двадцать лет боялась остаться одна. Поэтому и покрывала его. Думала, если он будет рядом, то я не останусь одна. А оказалось, что я всё равно одна. Только теперь ещё и виновата.
Она сняла рукавицу и положила её на стол, рядом с чашкой. За эти две недели она как-то разом постарела, или это раньше было, а Ольга не замечала.
— Я испекла для Вари, — сказала она. — Она любит с корицей. Передашь?
— Передам.
Пирог был ещё горячий. Свекровь завернула его в полотенце и положила в пакет — аккуратно, чтобы не помять.
— Скажи ей, что я скучаю. И что я не сержусь, если она не хочет звонить. Пусть сама решит.
Ольга встала. Пальто она так и не сняла за весь разговор. Теперь это казалось глупым, и она расстегнула пуговицы, но снимать не стала.
— Тамара Павловна. Спасибо.
— Не за что. Я ничего особенного не сделала. — Свекровь помолчала и поправилась: — То есть сделала, конечно. Но ты не думай, что теперь всё стало легко. Легко не будет.
— Я не думаю.
Они стояли в прихожей. Из кухни тянуло остывающим пирогом.
— Приходи с Варей в воскресенье, — сказала свекровь. — Если сможешь.
— Я не знаю, захочет ли она. И сама не знаю.
— Ты спроси. Не решай за неё. И за себя не решай заранее.
Ольга вышла на лестницу. Дверь закрылась мягко, без щелчка. Она постояла на площадке, потом достала телефон и написала: «Бабушка передала пирог. С корицей». Ответ пришёл быстро: «С корицей? Она помнит?»
«Помнит».
Во дворе было холодно, но пальто она не застёгивала. Пакет она несла в руке, как что-то хрупкое, и всю дорогу до машины думала о том, что поддержка свекрови имеет точные границы. Она не станет союзником. Не выйдет против сына на семейный суд. Не назовёт его подлецом при родне. Она просто сказала вслух то, что Ольга и так знала про себя, но не разрешала себе знать.
Дома Варя сидела на кухне с учебником, подперев голову рукой.
— Пирог, — сказала она, когда Ольга поставила пакет на стол. — Настоящий?
— Настоящий. Ещё тёплый.
Варя отломила угол и жевала молча. Потом спросила, не поднимая глаз:
— Бабушка что, за папу просила?
— Нет.
— А зачем тогда звала?
— Сказала, чтобы я не решала из-за тебя.
Варя перестала жевать.
— В смысле из-за меня?
— Что если я останусь только ради тебя, то тебе от этого будет хуже.
— А ты останешься?
— Не знаю, — сказала Ольга. Это была правда, и впервые за две недели правда была не страшной, а просто правдой. — Пирог ешь. Потом поговорим про брекеты. Я посчитала, если брать по две смены в месяц, к весне соберём.
Варя кивнула и отломила ещё кусок. У неё был ровно тот же жест, что у отца, — отламывать, а не резать, — и Ольга смотрела на этот жест и не знала, плакать ей или нет.
Вечером телефон зазвонил. На экране высветилось «Кирилл». Ольга смотрела на него, пока не стало тихо, потом перевернула трубку экраном вниз и отложила на край стола.
Завтра надо было звонить в клинику и записываться заново. И решать про воскресенье. И решать всё остальное — тоже самой.