Дождь пошёл в половине шестого, как раз когда они вышли. Валентина Петровна постояла под козырьком, перехватила поводок поудобнее и посмотрела на небо. Мелкий, зарядил на весь день.
— Ну что, пойдём? — спросила она.
Нора посмотрела на неё снизу, вздохнула и первой шагнула в лужу.
Домой вернулись в седьмом часу. Валентина Петровна вытерла собаке лапы старым полотенцем, повесила его на батарею и только потом подошла к календарю. Красный карандаш лежал на полке между очками и коробкой от лекарств. Она поставила очередной крестик и машинально посчитала.
Крестиков давно было не семь.
Считать — занятие для тех, кому нечем себя занять. У неё дела имелись: поликлиника по вторникам и пятницам, суп на два дня, таблетки в восемь утра и в восемь вечера, Люба с третьего этажа по средам. И всё равно каждое утро она ставила крестик и складывала в уме числа, будто отчитывалась перед кем-то невидимым.
Дмитрий привёз собаку первого мая, в субботу, к вечеру.
— Мам, побудет у тебя недельку, — сказал он с порога. — У Ирины ремонт в кабинете, пыль, лак. Собака там задохнётся.
Он приехал не с пустыми руками. Из багажника вытащил лежанку с бортиками, размером с половину её кухни. Потом мешок корма. Потом пакет с мисками, второй поводок, папку с ветеринарным паспортом и резиновую утку, которая пищала, если сжать её в кулаке.
— Зачем столько? — спросила Валентина Петровна. — На неделю-то.
— Да это всё в машине лежало, — ответил сын быстро. — Выгрузил заодно.
За сорок один год она выучила, как он говорит, когда в чём-то не уверен. Но вслух ничего не сказала, только подвинула лежанку к окну, чтобы не мешала проходу.
Нора обошла квартиру, обнюхала углы, попила из миски, которую ей сначала поставили в коридоре, и улеглась в прихожей, лицом к двери. Ждала. Часа два ждала, потом перебралась в комнату.
Через неделю Валентина Петровна позвонила.
— Дима, как там у вас с ремонтом?
— Мам, ещё пару дней. Лак не встал, проветриваем.
Через две недели он сказал, что на работе завал и что за городом у Ирины мать приболела. Через три — что Нора, кажется, прижилась и не надо её дёргать.
Валентина Петровна и сама видела, что прижилась. Собака встречала её у двери, ходила за ней из комнаты в кухню, клала голову на колени, когда она садилась смотреть телевизор. Вечером вытягивалась вдоль ног на диване и вздыхала так, будто ей тоже шестьдесят семь и она тоже устала.
Во второй половине мая пришло время прививки. Валентина Петровна достала папку, нашла в ветеринарном паспорте дату, записала адрес клиники на бумажке и поехала. В очереди сидела сорок минут, держала Нору за ошейник, потому что та дёргалась на каждого кота. Отдала три тысячи семьсот. Сын об этом не узнал: она не сказала.
Путёвку в санаторий она взяла ещё в январе. Четырнадцать дней, с двенадцатого июня, с процедурами и питанием, место у окна. Зимой это казалось правильным решением: две недели без готовки, без таблеток по расписанию, с людьми вокруг. Она даже чемодан прикинула — тот, старый, с одной сломанной ручкой.
— Дима, я двенадцатого уезжаю, — сказала она по телефону. — На две недели. Надо решить с Норой.
В трубке стало тихо, потом сын вздохнул.
— Мам, ну какая путёвка. Кто с Норой будет?
Валентина Петровна стояла посреди кухни с тряпкой в руке.
— Я её не рожала, — ответила она.
Дмитрий засмеялся. Коротко, легко, будто она пошутила и шутка ей самой понравилась.
— Ну ты даёшь, — сказал он и попрощался. — Я вечером наберу.
Не набрал. Через три дня позвонила Ирина, вежливо, с той ровной интонацией, какой она всегда разговаривала про дела.
— Валентина Петровна, вы не переживайте. Мы её потом заберём, если вы не против. У Димы сейчас правда тяжёлый период.
«Потом». Валентина Петровна положила трубку и постояла у окна. Слово было удобное: без числа, без даты, без вины. Потом — это когда-нибудь, а может, и никогда.
Она сдала путёвку в конце мая. В регистратуре женщина посмотрела в бумаги, покачала головой и вернула одиннадцать тысяч двести. Деньги Валентина Петровна принесла домой в конверте и положила в ящик за посудным шкафом. Туда же легли чеки: корм, две тысячи восемьсот и ещё три двести, глистогонка, пелёнки, второй ошейник, потому что первый Нора сгрызла в первую же ночь. И та самая прививка.
В начале июня ей пришлось посчитать. Не от жадности, а потому что деньги в тот месяц кончились раньше обычного. Она вынула чеки, сложила на столе аккуратной стопочкой и посмотрела на итог.
Получилось одиннадцать тысяч двести. Ровно столько, сколько вернули за санаторий.
Валентина Петровна села на табурет. Получается, её лето отменили и оплатили её же деньгами. Она сама за всё заплатила и ещё должна была сказать спасибо за компанию.
Двадцать девятого июня, в двенадцатом часу ночи, Нора начала скулить и не встала, когда её позвали. К утру её вырвало дважды, нос стал сухой и горячий. Валентина Петровна набрала сына. Абонент не отвечал. Набрала второй раз, потом третий. Тогда она накинула пальто поверх халата, оделась сама, надела на собаку ошейник и вызвала такси.
Круглосуточная клиника была в трёх кварталах. Врач, молодой, с усталыми глазами, щупал живот, слушал, делал уколы и капельницу, и всё это время говорил не с ней, а с собакой, тихо и спокойно. В четыре утра Валентина Петровна вернулась домой. Нора спала на лежанке, положив голову на край. Стоило это шесть с половиной тысяч, и она заплатила их со своей карты, потому что других денег в квартире не осталось.
Утром позвонил Дмитрий.
— Мам, ты звонила? У меня был корпоратив, я не слышал.
— Норе ночью стало плохо. Мы были в клинике.
— Ну а сейчас-то как?
— Сейчас ничего.
— Вот и хорошо. Слушай, ты в выходные дома? Я заеду.
Он приехал в субботу, с пустыми руками и в хорошем настроении, и с порога сказал, что Нора к матери привыкла.
— Она за тобой ходит. Ты не замечала? Прямо по пятам. И у тебя тут спокойно, никто не бегает.
— Не замечала, — сказала Валентина Петровна.
— Ну как же. Ей у тебя лучше, честное слово.
Она достала из ящика конверт и положила его на стол. Потом сняла с гвоздя календарь и положила рядом, развернув так, чтобы сын видел страницы.
— Что это? — спросил он.
— Это моё лето, — ответила Валентина Петровна. — Первое мая, видишь? Здесь крестик стоит за каждый день, когда я её выводила. Считай.
Она не повышала голос. Говорила так, как когда-то в больнице объясняла пациентам, что таблетку надо пить не тогда, когда болит, а до.
— Шестьдесят четыре крестика, Дима. Ты сказал — неделька. Неделя кончилась восьмого мая. Ты мне об этом не сообщил.
Он потянулся к конверту.
— Денег не надо, — сказала она. — Я не долг пришла взыскивать. Я хочу, чтобы ты понял, что у бесплатной помощи бывает цена. Здесь одиннадцать двести: корм, глистогонка, пелёнки, ошейник, прививка. Ровно столько мне вернули за санаторий, который я сдала, потому что ты меня не спросил, а поставил перед фактом. А в конце июня добавилось ещё шесть с половиной. Ночная клиника, я тебе звонила, ты был на корпоративе. Вот и вся арифметика.
Дмитрий смотрел на календарь. Он впервые, кажется, разглядывал эти квадратики со всей их мелкой красной паутиной.
— Ты могла сказать, — пробормотал он. — Я бы нашёл передержку.
— Я говорила. Дважды. Оба раза ты меня не услышал.
Она села напротив, положила руки на стол.
— Нора остаётся у меня. Она ко мне привыкла, и я к ней. Но платить будешь не деньгами. Мне не нужны твои деньги, Дима, у меня пенсия. Мне нужно твоё время. Три прогулки в неделю — твои. Не когда заедешь, а по расписанию. Врач, прививки, лекарства — тоже твоя забота: и запись, и отвезти. И первая неделя августа — Нора живёт у вас. Целиком, с лежанкой и кормом. Куда я денусь в это время — не твоё дело. Может, поеду, может, запрусь с книжкой. Но собаки здесь не будет.
В кухне стало слышно, как капает кран, который она всё собиралась починить.
— Это как-то… — начал сын и не закончил.
— Странно? — подсказала Валентина Петровна. — Наверное. Мне тоже всё это время было странно, что я шестьдесят четыре дня хожу под дождём и молчу, чтобы тебя не расстраивать.
Он вынул телефон и долго в нём копался. Потом сказал, что три прогулки в неделю — это много, но пусть будет две. Она не согласилась. Он сказал, что с врачом «постарается». Она сказала: не постарается, а запишет его номер в карточку. Он поморщился и всё-таки записал.
Уходя, уже в дверях, он обернулся:
— Мам, слушай. Ей у тебя правда лучше. Может, она так у тебя и останется? Тогда точно.
Валентина Петровна держала в руке поводок. Кожа на нём уже потемнела и размягчилась там, где её ладонь ложилась.
— Останется, — сказала она. — Но если насовсем, то и уговор другой. Тогда утренняя прогулка твоя. Каждый день, к семи.
— Каждый день? Мам, у меня работа.
— У меня тоже была работа. Сорок лет.
Он постоял, подумал и кивнул. Неохотно, но кивнул, и она поняла, что теперь он взвешивает, чего ему это будет стоить.
Вечером позвонила Ирина. Спросила, не обиделась ли Валентина Петровна, и сказала, что считать всё-таки странно.
— Считать — единственное, что я за два месяца научилась делать точно, — ответила Валентина Петровна и положила трубку.
В понедельник в семь никого не было. Она вывела Нору сама, вернулась, поставила крестик и не стала себя ругать за то, что считает. Во вторник в двадцать минут седьмого зажужжал домофон. Сын стоял внизу в куртке, которая явно не для собачьих прогулок, и держал руки в карманах.
Она спустила ему поводок и пакетики.
— Вправо до угла, потом через двор. Утку не бери, она её на улице не признаёт.
С кухонного окна Валентина Петровна видела, как он идёт по мокрому тротуару, как Нора тянет в сторону и он спотыкается, как останавливается и что-то ей говорит. Потом они свернули за угол. Она налила себе чаю и села. Впервые за два месяца у неё было утро, в котором она не знала, чем заняться.
Нора вернулась мокрая и довольная, сын — хмурый и с грязным рукавом.
— Она меня в лужу утащила, — сказал он. — Ты специально не предупредила?
— Специально, — ответила Валентина Петровна.
Она налила ему чаю, подвинула печенье и села за стол первой.
В четверг он пришёл сам, без напоминания, и ждал внизу с шести сорока. В субботу Валентина Петровна подошла к календарю и не стала ставить крестик. Прогулка была не её.