Чемодан стоял открытый на диване, и Лидия Андреевна как раз прикидывала, влезут ли туда ещё две кофты или лучше взять одну и запасной платок. Бирки с прошлых поездок она срезать не стала, они висели на ручке гирляндой — Брест, Пятигорск, Псков, ещё какие-то, уже и не вспомнить. От этих бирок было приятно, как от старых открыток.
Звонок в дверь прозвучал в половине двенадцатого, хотя никого она не ждала.
На пороге стоял Кирилл. В одной руке поводок, в другой — пакет с кормом. За его спиной, у лифта, переминался Гоша, чёрно-белый лохматый метис, которого они взяли два года назад и первые полгода держали у неё, пока в квартире не закончился ремонт.
— Мам, привет. Нам как раз не с кем оставить Гошу. Ты же его возьмёшь, да?
Лидия Андреевна посмотрела на пакет с кормом. Потом на поводок. Потом на сына.
— Проходи, — сказала она наконец, потому что говорила это всю жизнь.
Гоша протопал в прихожую и сразу улёгся на коврик возле зеркала, как будто и не уходил. Кирилл снял куртку, повесил её на крючок, где висело её собственное пальто, и прошёл в комнату. Чемодан он увидел сразу.
— Ой.
Он сказал это «ой» таким тоном, каким взрослые люди говорят, когда обнаруживают то, о чём им уже сообщали, но они благополучно забыли.
— Пятое число, — сказала Лидия Андреевна. — В семь утра поезд.
— Я помню, — ответил Кирилл, хотя было видно, что не помнил.
Он сел на край дивана рядом с чемоданом, и Лидия Андреевна впервые за долгое время посмотрела на сына внимательно. Тридцать восемь лет. Уже с проседью на висках, с этим отцовским наклоном головы, когда он собирался сказать что-то, чего ему самому не хотелось говорить. Она знала это движение очень хорошо.
— Я сегодня завёз, чтобы не мотаться потом, — сказал он. — Думал, ты сразу возьмёшь. Оля в командировке до двадцатого, а у меня с пятого по двенадцатое объект в области, каждый день туда не наездишься. Тесть с аллергией, ты же знаешь, он в прошлый раз весь опух. Гостиница для собак — там четыре тысячи в сутки, я узнавал, и Гоша там воет, он в клетке не сидит, ты помнишь, как он у тебя первые ночи...
— Помню.
— В общем, я подумал, ты же всё равно...
Он не договорил. Не потому, что испугался, а потому, что дальше фразы он никогда не продумывал. Дальше подразумевалось само: ты же всё равно не занята ничем важным.
Лидия Андреевна в свои шестьдесят четыре не то чтобы не понимала, откуда это берётся. Понимала прекрасно. Всё началось не сегодня. Сначала она забирала Мишу из садика, потому что Оля выходила после декрета и некуда было деваться. Потом сидела с ним на больничных, потому что у Кирилла на работе были отчёты, а у Оли мать жила далеко и сама болела. Потом они делали ремонт, и Гоша полгода жил у неё, и она к нему привыкла, и это тоже осталось как бы на ней. Потом родилась Аня, и отпуск перенесли первый раз. Это была четвёртая путёвка, которую она должна была получить на руки. Три предыдущие она перенесла: одну — когда муж её, Николай, лежал после операции, вторую — в ковидный год, когда всё закрылось, третью — когда Миша сломал руку на площадке за неделю до отъезда.
Деньги она откладывала сама, годами, с пенсии и с уроков. Английский она преподавала ещё с института, потом был перерыв, а последние восемь лет снова взялась, брала трёх-четырёх учеников, не больше, потому что много ей уже не нужно, но на путёвку как раз выходило. Лариса, соседка с четвёртого этажа и подруга с сорокалетним стажем, внесла свою половину в январе, и путёвки лежали в конверте в серванте — две штуки, синенькие, с гербом, на Кисловодск.
— Кирилл, — сказала она. — Пятое число. Через пять дней.
— Я знаю.
— Ты знал, что я собираюсь.
— Ну мам, — он улыбнулся виновато, как в детстве, когда приносил тройку по геометрии. — Я думал, ты поймёшь.
Она молчала. Он тоже молчал, и в этой паузе стало слышно, как Гоша в прихожей тяжело вздохнул и перекатился на бок.
Вот в этот момент всё и могло пойти по-старому. Она могла бы сказать: «Ладно, оставляй», — и позвонить Ларисе, и снова перенести, и потом ещё год выслушивать от Ларисы, что та поедет одна, и в конце концов тоже не поехать. Она уже знала всё наперёд, до последней реплики. И оттого, что знала, ей впервые стало не грустно, а стыдно. Стыдно, что просьба прозвучала не как просьба, а как уведомление.
— Ты сказал Оле, что я возьму? — спросила она.
Кирилл на секунду отвёл глаза — совсем чуть-чуть, как будто и не отводил.
— Ничего я не говорил. Просто спросили, вот я и приехал.
Он полез в карман за телефоном.
— Я не сам придумал, — сказал он. — Оля ещё во вторник написала.
Он открыл чат и протянул телефон ей. Лидия Андреевна взяла его. В семейном чате было восемь участников. Сообщение от Оли, датированное прошлым вторником: «Кто с Гошей с 5-го? Я до 20-го, Кирилл до 12-го». Ниже — ответ Кирилла: «Мама разберётся».
Она вернула телефон, ничего не сказав. Он не заметил или сделал вид, что не заметил.
— Я чай поставлю, — сказала она и ушла на кухню.
На кухне она постояла у окна, положила ладони на подоконник и посмотрела на двор. Во дворе соседка выгуливала свою моську, две девочки катались на самокатах, кто-то выбивал ковёр на перекладине. Обычная суббота, обычная жизнь. Пять дней, и она в поезде. В купе, у окна, с термосом и с той самой книжкой, которую взяла в дорогу ещё в прошлый раз и с тех пор так и не открыла.
Телефон зазвонил в кармане халата. Лариса.
— Ты? — спросила Лариса без всяких вступлений.
— Я.
— Ты не передумала?
— Я не передумала.
— Хорошо. Я заказала такси на шесть пятнадцать.
— Лариса, мне сын звонил только что. Приехал с собакой.
В телефоне стало тихо. Потом Лариса сказала ровным, безжалостно ровным голосом:
— Лида. Вот сейчас всё и решается, а не в Кисловодске. Мне заказывать одну путёвку или две? Потому что если ты опять останешься, я поеду одна и никаких претензий к тебе не будет. Но ты мне ответь честно.
— Я еду, — сказала Лидия Андреевна.
Она сама не ожидала, что скажет это так спокойно. Лариса выдохнула в трубку и положила её без лишних слов, потому что сорок лет знакомства этим и хороши.
Кирилл ждал её в комнате. Он сидел на том же месте, и рядом с ним на диване, на самом краю, уже спал Гоша — влез без разрешения и теперь сопел, положив морду на хозяйский ботинок. Картина была до того домашняя, до того своя, что у Лидии Андреевны защемило под ложечкой.
— Кирилл, — сказала она. — Я собаку не возьму.
Он поднял голову.
— Мам, ты что, серьёзно?
— Серьёзно. Я не перенесу путёвку. Она оплачена, она не переносится, ты это знаешь не хуже меня, потому что ты в прошлом году сам мне читал эти условия. И деньги я собирала сама. Не вы с Олей, не дети, я.
— Ну хорошо, — он сел прямо, развёл руками, и голос у него сделался тот особый, обиженный, который бывает у больших мальчиков, когда у них что-то отнимают. — И что мне делать?
— Не знаю. Ты взрослый человек, и это твоя собака. Ты её брал.
— Ты же понимаешь, что мне сейчас некуда её деть?
— Понимаю. И это не значит, что я обязана решать.
Она старалась говорить без нажима. Не потому, что боялась обидеть, а потому, что знала: стоит ей повысить голос, и всё превратится в скандал, и потом будет стыдно обоим, и она снова в нём проиграет, потому что у неё никогда не получалось ругаться громче сына.
Кирилл встал, походил по комнате, потрогал чемодан — зачем-то, наверное, чтобы показать, как его задевает эта подробность. Гоша поднял голову и посмотрел на него, потом на Лидию Андреевну, и опять опустил морду, как существо, у которого нет ни сомнений, ни выбора.
— Знаешь, я не думал, что для тебя это важнее, — сказал Кирилл тихо.
— А я не думала, что моё время всегда можно переставить, — ответила она так же тихо. — Я три раза уже переставила. Больше не могу.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и не сказал. Взял поводок, позвал Гошу. Пёс тяжело поднялся, отряхнулся, звякнул ошейником. У двери Кирилл помедлил, будто ждал, что она сейчас скажет: «Да ладно, оставь, я пошутила». Она не сказала. Просто придержала ему дверь, и он вышел. Пакет с кормом он спохватился забрать уже на площадке, вернулся за ним, коротко кивнул и ушёл.
Дверь закрылась. В прихожей остался лежать коврик, смятый в одном углу, и на нём — несколько чёрно-белых шерстин.
Лидия Андреевна вернулась в комнату. Села на диван рядом с чемоданом, посидела немного, потом встала, взяла телефон и позвонила в зоогостиницу — в ту самую, о которой говорил сын, в трёх остановках от его дома. Трубку взяли быстро. Она спокойно спросила, есть ли места на пятое число, сколько стоит, что входит, можно ли привезти пса вечером четвёртого. Ей всё объяснили. Она записала адрес и цену на обратной стороне старой квитанции за газ, потом сфотографировала и переслала сыну. Отдельным сообщением добавила: «Если не хватает на первый день, скажи, я переведу. Поездку не отменю».
Ответа не пришло ни вечером, ни на следующий день. Оля тоже не позвонила. Лидия Андреевна не стала никому объяснять и никого убеждать — впервые, наверное, за всю жизнь. Она закрыла чемодан, вынула из шкафа дорожную сумку и уложила туда платок, таблетки и книжку, которая так и не была прочитана. Коврик в прихожей она постирала и повесила сушить на балконе, потому что шерсть надо было убрать, а не оставлять как памятник.
Четвёртого числа, к вечеру, пришло короткое: «Взял место с пятого. Спасибо». Без смайлика, без точки. Лидия Андреевна прочитала и убрала телефон.
Пятого числа, в шесть утра, такси стояло у подъезда. Лариса уже сидела внутри и махала ей через стекло. Было холодно, но солнечно, сирень во дворе только-только начинала распускаться. Лидия Андреевна спустилась, поставила сумку в багажник, обошла машину и села. Дверь хлопнула.
— Ну что, — сказала Лариса. — Поехали?
— Поехали, — ответила Лидия Андреевна.
Она достала из кармана билет, посмотрела на него ещё раз, будто проверяла, её ли это фамилия и её ли это вагон. Фамилия была её.
Поезд тронулся ровно в семь. За окном поплыли дачные платформы, потом поля, потом какой-то разъезд с одинокой сосной. Лидия Андреевна сидела у окна и вдруг поняла, что не знает, как теперь будет. Может, сын будет дуться неделю. Может, месяц. Может, Оля напишет в чате что-нибудь такое, чего лучше бы не читать. Может, всё останется как есть, и это тоже будет по-своему честно.
Она думала об этом минуты три, не больше. Потом достала из сумки ту самую книжку, раскрыла на первой странице и наконец начала читать.
Чемодан с гирляндой бирок лежал у неё над головой, и за окном было утро, которого она ждала четыре года.