— Мам, на пару часов, потом заберу.
Кирилл стоял на пороге, придерживая плечом дверь, и сказал это раньше, чем Людмила успела разглядеть, кто с ним. Рядом переминался Тёма в расстёгнутой куртке, с пакетом яблок в одной руке и сменной обувью в другой.
— Куда вы? — только и спросила она.
— Да тут… — Кирилл махнул рукой в сторону лифта. — У Оли срочное. Мы быстро.
Он уже пятился к лестнице. Тёма шагнул в прихожую, будто тут и жил, сбросил кроссовки и поставил сменку под вешалку.
Людмила закрыла за сыном дверь и посмотрела на часы. Семь минут девятого.
— Ужинать будешь?
— Я ел, — сказал Тёма.
Это «ел» означало сушку с чаем, но спорить было бесполезно, она это знала давно.
На кухне он разложил тетради между хлебницей и сахарницей и сел за математику. Людмила мыла посуду, поглядывая в его лист. Задача про яблоки не получалась. Яблоки из пакета лежали рядом, красные, одно с бочком.
— Ба, а двадцать восемь плюс сколько — это сколько?
— Смотря сколько прибавляем.
— Не помню.
Она вытерла руки и села рядом. Про задачу они вспомнили через минуту. Про то, что вечер у неё был расписан, она вспомнила через час.
На четверг у Людмилы был талон. К врачу, к которому её записывали за полтора месяца и до которого она не могла дойти с третьего раза: сначала сдвинули приём в поликлинике, потом она сама перепутала день. Талон лежал в сумке, в боковом кармане, вместе с ручкой и старым платком, чтобы не потерялся.
Сегодня был вторник. До четверга оставалось два дня.
Людмила посмотрела на внука. Тот грыз карандаш и смотрел в окно, где не было ничего, кроме фонаря и его отражения.
— Ладно, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. — Один вечер не считается.
Она перенесёт запись. Или пойдёт в другой раз. Или как-нибудь.
Уснул Тёма в половине одиннадцатого, на её диване, под её пледом. В одиннадцать позвонил Кирилл.
— Мам, мы тут с Олей ещё задержимся. Оставь его до утра, я утром забегу.
Голос был деловой, занятой, как у человека, который говорит из машины и уверен, что вопрос уже решён.
— До утра? — переспросила Людмила.
— До утра, — подтвердил он. — Ты же всё равно дома.
Она не стала говорить, что дома — не то же самое, что свободна. Что она плохо спит, просыпается в четыре и в четыре у неё очень удобно думать о своих делах, которых, оказывается, хватает.
— Хорошо, — сказала она.
Это «хорошо» вышло из неё само, как выходит воздух, без всякого решения.
Утром она встала в шесть, хотя будильник не ставила. Тёма ещё спал. Людмила вышла на кухню, поставила чайник и только потом услышала в прихожей шорох.
Она выглянула и остановилась.
У двери стоял чемодан. Небольшой, на колёсиках, Олин — из тех, с которыми она ездила в поездки. Рядом лежал школьный рюкзак, боком, так, чтобы его увидел каждый, кто откроет дверь. Сверху на чемодане — сложенная вдвое спортивная куртка Тёмы.
Кирилл забегал, пока она спала. У него с детства остался свой ключ — она сто раз собиралась забрать его обратно и сто раз забывала. Он вошёл тихо, поставил вещи у двери и так же тихо ушёл, и она ничего не услышала.
Он позвонил в восемь.
— Мам, ты как?
— Кирилл, — сказала она, глядя на чемодан. — Что это?
— А, ты увидела. — Он произнёс это почти весело. — Оля уезжает. Ты не против? Я не успел предупредить.
— Куда уезжает?
— В командировку. На неделю. Всё давно согласовано.
«Не успел предупредить» и «давно согласовано» стояли рядом и друг другу не мешали. Людмила молчала.
— Мам? Ты же не против?
— А если против?
— Ну ты чего. Ты же не на службу.
На кухне щёлкнул и выключился чайник. Тёма в комнате заворочался. Людмила отступила от чемодана, как будто тот мог её толкнуть.
— Я перезвоню, — сказала она и нажала отбой.
Кнопка оказалась холодной. Людмила постояла в прихожей, потом взяла рюкзак за лямку и перенесла его на стул в комнате. Чемодан трогать не стала. Пусть стоит. Пусть каждый, кто войдёт, сам себе объяснит, чей это багаж и почему он у чужой двери.
Тёма вышел сонный, в трусах до колен и с мятой щекой.
— Ба, а где папа?
— Уехал.
— Совсем?
— Пока совсем.
Он ушёл умываться, и по тому, как он долго шумел водой, Людмила поняла: понял больше, чем спросил.
За завтраком он ковырял в тарелке ложкой и вдруг сказал:
— Он вчера вечером рюкзак собирал. Я видел.
Людмила не сразу нашлась.
— Вчера?
— Ну. Мама вещи складывала, а папа рюкзак у двери поставил. Я думал, мы поедем, а меня к тебе привезли.
Он сказал это буднично. Как говорят про решённое, привычное, никого не обвиняя. И вернулся к каше.
У Людмилы внутри всё стало на место — и в этом было что-то унизительное. Не «не успел предупредить». Не «в лифте решили». Заготовка. Собранный чемодан. Рюкзак, который стоял у двери заранее, пока она ещё и не знала ни о каком вечере.
После завтрака она взяла телефон, нашла семейный чат, куда её саму добавили года три назад и где она в основном ставила смайлики под фотографиями. Листала недолго.
Сообщение от Оли, восемь дней назад: «Командировку подтвердили, надо решить до среды». Ответ Кирилла через минуту: «Решаем. Мама вариант номер один. Предупредим на месте».
«Предупредим на месте». Людмила перечитала эти три слова два раза, чтобы убедиться, что не додумывает. Всё было там, чёрным по белому, в её собственном телефоне, куда её же и пригласили.
Она закрыла чат и поставила телефон экраном вниз.
В четверг у неё был врач. Талон лежал в боковом кармане сумки. За полтора месяца записи, третий заход, к которому она наконец собралась. В пятницу она обещала приехать сестре — та второй месяц просила помочь перевезти вещи с дачи, и Людмила уже дважды переносила.
Значит, до понедельника. Понедельник — это когда Кирилл сказал, что Оля вернётся. Шесть дней.
Шесть дней — её неделя. Не чья-то. Её собственная, расписанная ещё до того, как на порог поставили чемодан.
Днём она набрала сына сама.
— Кирилл, когда Оля вернётся?
Голос был бодрый, где-то за ним звенели чашки и ветер.
— В понедельник. Мам, а что?
— В понедельник. То есть ты привёз его на пару часов, а оставляешь на шесть дней.
Пауза. Короткая, но Людмила её услышала.
— Ну, так вышло. Мы же вроде договорились.
— Кто договорился?
— Мам, ты чего? — Он засмеялся. — Ты же не на службу, тебе не к восьми вставать. Ему с тобой хорошо.
Тёма в это время сидел на диване с планшетом. Он не смотрел на неё, но уши у него были подняты — Людмила видела, как он замер на середине кадра, будто игра сама по себе остановилась.
— Тёма, оставь планшет, — сказала она тихо.
Он встал и ушёл в комнату. Дверь за ним не х
хлопнула. Просто закрылась.
— Кирилл, — сказала Людмила в трубку. — В четверг у меня врач. Я эту запись ждала полтора месяца. В пятницу я обещала тёте Вере помочь. Эти дни у меня не пустые.
— Ну перенеси.
— Я переношу их третий раз.
Он помолчал. Потом сказал то, что говорил всегда, когда заканчивались аргументы:
— Ладно, я подумаю. Но ты же понимаешь, командировку не перенесёшь.
— Понимаю.
Она и правда понимала. Командировку Оле согласовали ещё в начале месяца, билеты куплены, на работе предупреждено. Всё у них было решено, кроме одного человека, у которого не спросили.
Через полчаса она написала в чат сама. Не смайлик. Одну строчку:
«Чемодан и рюкзак стоят в прихожей. Заберите их до вечера».
Оля отреагировала первой. Поставила синий палец вверх. Так, как реагируют на стикер, а не на условие.
Кирилл позвонил ближе к шести.
— Мам, с чемоданом-то что? Я же на смене.
— Поэтому или забираешь вещи сегодня, и мы договариваемся про дни начисто. Или я сама скажу Оле, что с четверга меня в городе нет.
Он приехал к восьми. Один, в куртке нараспашку, с ключами от машины в руке.
В прихожей стало тесно от его шагов.
— Мам, ну зачем так-то? — начал он с порога. — Ты же знаешь, если бы было куда, я бы не просил.
— Ты не просил, Кирилл. Ты привёз. Это разные вещи.
Он замер с чемоданом за ручку.
— Ладно. Виноват. Но у меня правда некуда. Оля в командировке, я на сменах, у Тёмки школа, а он один дома не останется.
— Я знаю, что не останется.
— Тогда что?
Людмила смотрела на сына и вдруг поняла, что злится не на него. На себя. На то, что тридцать лет отвечала за всё раньше, чем её успевали спросить, а теперь удивляется, что её считают за вариант без времени и границ.
— Вот что, — сказала она. — Четверг занят. С утра я у врача, потом доделываю то, что отложила. В пятницу я у Веры, помогаю с дачей. Суббота и воскресенье — Тёма у меня, я не отказываюсь, я его люблю, и ты это знаешь. Среда, четверг и пятница — на тебе. Бери отгулы, договаривайся на работе, проси соседку, я не знаю. Но эти три дня я не беру.
— Мам.
— Это не торг, Кирилл. Это расписание. Моё.
Он долго молчал. Потом сел на пуф рядом с чемоданом и провёл рукой по лицу — так, как делал в детстве, когда не получалась задача.
— Я не думал, что ты так.
— Ты вообще не думал. Ты привык.
— Да, — сказал он вдруг. — Привык.
Он больше не спорил. Они сидели в прихожей на разных концах узкого коврика — взрослый сын и мать, между ними чемодан.
Тёма вышел из комнаты и встал в проёме, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Ба, а я в выходные приеду. Можно?
— Можно, — сказала она. — Только с папой. Позвони заранее, чтобы я успела пирог поставить.
Тёма кивнул и убежал собирать рюкзак. Собирал он его долго и с удовольствием, потому что при нём никто не кричал, а просто решались вещи.
Кирилл уехал в полдесятого. Чемодана в прихожей не стало, рюкзак уехал вместе с ним. Договорились так: в среду, четверг и пятницу Кирилл берёт отгулы и остаётся с сыном сам. В субботу Тёма приезжает к бабушке, как обычно, и живёт у неё до понедельника. В понедельник возвращается Оля и забирает его домой. Про отгулы Кирилл обещал поговорить на работе завтра. Поездка Оли не отменилась, но как будто встала на место — на полшага назад, туда, где о ней можно было спросить.
Утром в четверг Людмила поехала к врачу и не перенесла приём. Талон из бокового кармана она вынула в регистратуре и только тогда заметила, что рядом с ним лежит закладка — узкая полоска картона, на которой детской рукой был нарисован жёлтый дракон.
Закладка была не её. Наверное, выпала из тетради, когда Тёма делал уроки на кухне.
Людмила убрала её обратно в карман. В субботу Тёма приедет, и она спросит, откуда взялся дракон. А до субботы пусть лежит.