Рулетка легла на раскроечный стол, поверх серой шерсти, сложенной вчетверо. Нина Аркадьевна держала в руке портновский мел и не сразу поняла, что происходит.
Игорь стоял в дверях второй комнаты, куртку не снял, шапку держал в кулаке. Поздоровался он уже внутри, мимоходом, и сразу приложил к плинтусу свою металлическую ленту.
— Мам, тебе две комнаты зачем?
Мел оставил на ткани короткую светлую черту. Нина Аркадьевна посмотрела сначала на сына, потом на рулетку.
— Здравствуй, — сказала она.
— Здравствуй. Я на минуту. Тут три двадцать по стене, да?
Он что-то записал в телефон, не дожидаясь ответа. Лента щёлкнула и поехала назад, звякнула о корпус.
Вторая комната в квартире никогда не была проходной. Швейная машинка стояла у окна, под ней — ящик с нитками, иголками и лапками, которые Нина Аркадьевна меняла в зависимости от ткани. Вдоль стены тянулся раскроечный стол, сделанный покойным мужем из старой двери и двух тумб. За диваном в углу лежали коробки: шерсть, лён, два отреза на пальто, купленные ещё до пенсии и так и не использованные. На диване когда-то спали внуки, теперь он стоял сложенный, с одной подушкой в клетчатой наволочке.
Квартира была её. Приватизировали её ещё при муже, на её имя, и с тех пор об этом в семье не спорили.
Нина Аркадьевна шила на заказ. Не для дохода, скорее чтобы руки помнили, и в месяц выходило два-три платья или пара брюк на подгонку. Клиентки звонили заранее, приносили ткань в кульках и оставляли на столе записки с мерками. Без этой комнаты кроить было бы негде.
Игорь работал водителем-экспедитором. Вставал в пять, развозил по городу коробки и считал, что мир держится на людях, которые успевают. За сорок семь лет он вытащил из долгов брата жены, устроил племянника на первую работу, дважды находил машину для чужих переездов. Обещал он всегда раньше, чем успевал спросить.
Нина Аркадьевна давно знала эту его привычку и долго считала её достоинством. Пока чужая беда не касалась её самой, сын выглядел надёжным человеком.
Про Антона в семье говорили мало. Внуку двадцать четыре, женился он рано, а в феврале съехал от жены и снял комнату у метро. Что там произошло, Нина Аркадьевна не спрашивала. Знала только, что за комнату уходило больше половины его получки.
— Шкаф куда? — спросил Игорь, не отрываясь от телефона. — Он мешает. Можно развернуть к двери.
— Какой шкаф?
— Этот. — Он постучал костяшками по боковине. — Ты его всё равно не открываешь.
Нина Аркадьевна открывала его каждую неделю. Там висели старые лекала, выкройки двадцатилетней давности и коробка с пуговицами, к которой иногда подходили и соседка, и внучка. Но объяснять это сыну было бессмысленно: он уже наклонялся, чтобы посмотреть, выдержат ли ножки.
— Игорь, что ты делаешь?
— Меряю. Мам, тут всё равно пусто. Я в субботу привезу.
— Что привезешь?
— Антоновы вещи. — Он выпрямился и наконец посмотрел ей в лицо, спокойно, без раздражения. — Он в конце месяца съезжает с комнаты, один не потянет. Поживёт у тебя, пока не встанет на ноги. Я уже ему сказал, чтобы не искал.
— Ты уже сказал, — повторила она.
— Ну а чего тянуть. — Он сунул телефон в карман. — На выходных заедем, к обеду всё поставим. Ты только освободи полку в прихожей.
— Я подумаю.
— Думай. — Он поцеловал её в висок, как в детстве, и пошёл одеваться.
Рулетка осталась лежать на шерсти. Нина Аркадьевна взяла её двумя пальцами, как берут чужое, и унесла в прихожую, на полку с ключами, где лежала всякая мелочь: фонарик, старые очки, моток бечёвки.
Утром на площадке её перехватила Люба из соседней квартиры, с кастрюлей, накрытой полотенцем.
— Держи. Вчера борщ переварила, одной не съесть.
— Спасибо.
— Ты чего кислая? Или Игорь приезжал? Машину его видела под окнами.
Нина Аркадьевна рассказала коротко, как умела: приезжал, мерил, повезёт внука.
Люба поставила кастрюлю на подоконник и вытерла руки о фартук.
— Погоди. Он твою комнату обещает или свою?
Вопрос был простой, и ответ на него тоже был простой. Свою сын не обещал никому.
Через неделю вечером зазвонил телефон. Номер незнакомый, и Нина Аркадьевна долго смотрела на экран, прежде чем нажать зелёную кнопку.
— Бабушка, привет! Это Антон.
— Антоша. Здравствуй.
— Бабуль, спасибо большое. — Голос у него был сбивчивый, торопливый. — Папа сказал, ты не против. Я на выходных привезу сначала коробки, а мебель потом, если можно.
Она села на табурет в прихожей. Мимо прошла простая мысль, что табурет низкий и подниматься теперь придётся, держась за стену, и эта мысль оказалась легче всего остального.
— Антоша, ты пока ничего не вези.
— А?
— Я перезвоню. Всё, не вези пока.
Трубка легла в карман халата, а Нина Аркадьевна ещё посидела в прихожей. Значит, сын говорил не только с ней. Значит, у внука всё решено, и решено раньше, чем она успела открыть рот.
Она вспомнила, как отдавала Антону старый диван, как возила ему кастрюли, когда он был студентом, как в позапрошлом году целый месяц шила внучке платье к выпускному. Всё это было не в счёт, потому что в счёт в семье шло другое: кто быстрее распорядился.
Дальше она вспоминать не стала. Налила чаю, достала из ящика квитанции и разложила их по датам, как делала всегда, когда нужно было успокоиться.
Разговор с сыном она начала через два дня, на кухне, без подготовки.
— Мне Антон позвонил. Спасибо говорил.
Игорь пил чай у окна, в куртке, собираясь уходить.
— Ну а я что говорил.
— Ты сказал мне потом. А ему — раньше.
— Мам, какая разница, в каком порядке. — Он поставил чашку так, что она звякнула о блюдце. — Комната стоит пустая. Парню негде жить. Он мой сын.
— Комната не пустая.
— Ты шьёшь три заказа в месяц.
— И что?
Игорь вздохнул, и в этом вздохе была вся его усталость: смена, развод сына, долги, мать, которая не понимает очевидного.
— Мам, это же несерьёзно. Ты одна, тебе хватит и одной комнаты. Мы же не насовсем. Через год он встанет и уйдёт.
— Ты уже пообещал.
— Ну пообещал. Я же тебе сказал.
Он не кричал. Он ни разу за весь разговор не повысил голос, и от этого было тяжелее всего.
Вечером позвонила Светлана, жена Игоря. Говорила мягко, обтекаемо, как говорила всегда, когда её муж брал на себя чуть больше, чем стоило.
— Нина Аркадьевна, вы не подумайте, это на время. Антоше сейчас очень трудно. Мы бы взяли, но у нас двушка и Дима с уроками.
— Я понимаю.
— Он мальчик тихий, вам не помешает. И вам будет веселее.
— Мне не скучно, — сказала Нина Аркадьевна.
В трубке образовалась пауза. Потом Светлана сказала, что они, конечно, не настаивают, и попрощалась.
Игорь в ту неделю сидел за рулём больше обычного: подменял заболевшего напарника, брал ночные рейсы. В машине, между разгрузками, он думал о том, что делает всё правильно. Развод сына он считал своей задачей, потому что сын его и никто другой эту задачу не решит. Про мать он не думал плохо. Он просто был уверен, что она поймёт позже, как всегда понимала. Так было с дачей, которую продали, когда понадобились деньги на операцию её мужу. Так было с её старой машиной, которую отдали племяннику. Она всегда соглашалась, если объяснить толком.
Толком объяснить он не успел.
В субботу в девять утра во дворе остановилась машина. Нина Аркадьевна увидела в окно, как Игорь вылез первым и открыл багажник, а Антон остался стоять у борта, переминаясь с ноги на ногу.
Она вышла в прихожую и открыла дверь до звонка.
— Бабушка, здравствуйте, — сказал внук и почему-то опустил глаза. — Мы только коробки.
— Пусть коробки постоят в машине, — сказала она. — Антоша, зайди, попей чаю.
Игорь поднялся следом, с двумя коробками, и поставил их на пол у порога.
— Мам, мы быстро.
— Не быстро. — Нина Аркадьевна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. — Комната остаётся моей. Ничего вы туда не поставите.
Тишина в прихожей стала плотной, но недолгой.
— Мам, ну что ты как маленькая, — сказал Игорь почти ласково. — Мы же договорились.
— Это ты договорился. — Она говорила негромко, но не сбиваясь. — Антон, ты не обижайся. Я тебе помогу деньгами: за первый месяц заплачу, дальше сам. Только не здесь. Найди и скажи.
Внук открыл рот и закрыл. Потом посмотрел на отца.
— Бабуль, я не знал, что вы против. Мне папа сказал…
— Я знаю, что тебе сказал папа.
Игорь поставил коробку на пол и выпрямился.
— То есть я для тебя теперь плохой, да? Я тебе сын, я тебе помогаю.
— Я знаю, кто мне сын.
— Да я… — Он запнулся и не докончил. За ту зиму, когда рейсов почти не было, она заплатила за его квартиру, и деньги он ей так и не вернул. Оба это помнили.
— Дай ключ, — сказала Нина Аркадьевна.
— Какой ключ?
— Мой. Тот, что на связке с биркой.
Игорь достал из кармана связку и несколько секунд держал её в руке. Бирка с надписью «мама» была обтрёпана по краю. Он отцепил ключ и отдал.
— Сначала спрашивают, — сказала Нина Аркадьевна, убирая его в шкатулку на полке. — Потом обещают. Не наоборот.
Коробки вынесли обратно в машину. Антон извинился трижды, на лестнице и уже у подъезда, а Игорь ничего не сказал, только хлопнул дверцей громче, чем требовалось.
Две недели в квартире было тихо. Нина Аркадьевна шила, ходила в магазин, ела борщ, который Люба принесла ей в то утро, и никому не звонила первой.
Потом позвонил Антон. Он нашёл комнату, ближе к работе, и хозяин согласился на месяц вперёд без наценки. Нина Аркадьевна перевела деньги за месяц и записала сумму в тетрадь, в столбик, рядом с квитанциями.
— Бабуль, — сказал внук в конце разговора, — а можно я в воскресенье приеду? Просто так. С пирогом.
— Приезжай.
Игорь появился в конце второй недели, за банками. Варенье стояло у неё с лета, в кладовке, три банки вишнёвого и одна смородиновая, и он всегда забирал по две.
Он прошёл в кухню, сел на своё место у окна, а потом выглянул в коридор и спросил:
— Шьёшь?
— Шью.
— Кому?
— Себе.
Он хмыкнул, но не зло. Потом сказал, что Антон комнату нашёл, что первый месяц уже оплачен, а дальше платит он, отец, и это не обсуждается.
— Как хочешь.
Больше про комнату они в тот вечер не говорили. Игорь забрал две банки, снял с полки в прихожей свою рулетку — она так и лежала там с того вечера — и уехал.
А Нина Аркадьевна пошла в свою вторую комнату и переставила раскроечный стол к окну: там свет падал ровнее, и утром, до восьми, можно было кроить, никому не мешая. На дверь она приладила свою старую портновскую мерку, ту самую, жёлтую, с потёртыми цифрами, которой мерили ещё в ателье. Мерка висела на прежней петле, немного криво.
В комнате снова пахло шерстью и утюгом. Шкатулка с ключом стояла на верхней полке, и никто, кроме хозяйки, не знал, где он лежит.