Звонок раздался в субботу, без десяти девять. Людмила стояла у кухонного стола и раскладывала лекарства из пакета: капотен — в шкафчик, мексидол — в пакет для мамы, глазные капли — отдельно, к четвергу.
— Тебе же не трудно отвезти маму в среду? — сказал Игорь вместо «доброе утро». — У неё Ковалёв в одиннадцать.
— Ковалёв в четверг, — сказала Людмила. — В среду анализы, натощак.
— Тем лучше. В четверг и отвезёшь. У меня командировка сдвинулась.
Людмила переложила капли в пакет и ничего не ответила.
— Алло? Люд?
— Слышу. В четверг я работаю.
— Ну отпросишься. Двадцать минут в одну сторону.
Двадцать минут — это если без пробок, без парковки у поликлиники, без ожидания в коридоре, без заезда в аптеку и без маминого «раз уж мы здесь, давай заглянем к окулисту, у меня глаз слезится». Но Игорь считал чужие поездки по навигатору. Приём к Ковалёву Людмила записала сама, три недели назад, через портал, в шесть утра, пока работал сервер. Про это Игорь не помнил, но это уже ничего не меняло.
Людмиле было пятьдесят девять. Она работала бухгалтером в строительной фирме, с девяти до шести, пять дней в неделю. Мужа похоронила семь лет назад. Дочь Катя жила в Казани с мужем и годовалым сыном, которого Людмила видела по видеосвязи каждый вечер и вживую — ни разу с марта.
Билет до Казани лежал в приложении. Купленный на июль, перенесённый на август, потом на сентябрь. Каждый раз мешало одно и то же: мамин приём, мамины анализы, мамина выписка рецепта, которую нельзя получить без личного визита.
Валентина Петровна жила одна в двухкомнатной квартире в соседнем микрорайоне. Восемьдесят четыре года, больное колено, давление, которое прыгало от погоды. Голова ясная, характер крепкий, ноги слабые. Из дома выходила только с кем-то, а этим «кем-то» уже четвёртый год была Людмила.
Игорь жил в трёхстах километрах. Приезжал раз в месяц, иногда реже. Привозил продукты, чинил кран, переводил матери деньги. Считал, что вопрос закрыт.
— Я же не отказываюсь, — говорил он каждый раз, когда Людмила пыталась что-то обсудить. — Просто физически не могу. Ты рядом, тебе проще.
Проще. Это слово с годами стало почти ругательным.
Людмила убрала пакет из аптеки, повесила мамины ключи на крючок рядом со своими и села за стол. Телефон лежал экраном вверх. Она открыла календарь — не для Игоря, для себя. Хотела проверить, свободна ли среда.
Среда была занята. Там стояло: «Мама — анализ крови, 8:30, натощак». Это значило: встать в шесть, приехать к маме к семи, помочь собраться, отвезти, подождать, отвезти обратно, заехать за результатами предыдущих анализов — они лежали в другом филиале. К обеду, если повезёт.
Людмила начала листать назад. Август. Июль.
Третьего июля — аптека и давление. Пятого — приём у терапевта. Девятого — рецепт, очередь сорок минут. Пятнадцатого — кардиолог. Семнадцатого — снова аптека, потому что одного препарата не было и обещали завезти. Двадцать второго — окулист. Двадцать пятого — забрать заключение. Двадцать девятого — мама упала в ванной, скорая, приёмный покой, рентген колена, три часа ожидания, такси домой с костылём.
Август. Второго — перевязка. Четвёртого — снова перевязка. Девятого — контрольный снимок. Тринадцатого — аптека и терапевт. Восемнадцатого — кардиолог, тот самый Ковалёв. Двадцать третьего — анализы. Двадцать седьмого — аптека и рецепт. Тридцатого — ещё один рецепт, потому что первый выписали с ошибкой.
Она насчитала за два месяца двадцать три поездки. Не считая телефонных разговоров с регистратурой, записей через портал, заказа продуктов маме и вечерних звонков, после которых мама говорила: «Ну, ты же всё равно не занята».
Людмила закрыла календарь. Открыла снова. Посмотрела на экран так, будто видела его впервые.
Рядом с двадцатью тремя поездками стояло имя Игоря ровно один раз: «Игорь приезжает» — девятнадцатого августа, суббота. Он тогда отвёз маму в магазин за шторами.
Она не стала звонить сразу. Налила чай, выпила половину, вылила остаток в раковину. Потом открыла заметки, скопировала записи из календаря за июль и август, добавила даты, маршруты, примерное время. Получилось две страницы.
Никаких обвинений. Никаких подчёркиваний. Только строки.
Она отправила файл Игорю и написала одно сообщение: «Это мои последние два месяца. Посмотри, где твои».
Ответ пришёл через двадцать минут.
«Люд, ну ты сравниваешь. Я деньги перевожу каждый месяц. Ты же знаешь, сколько я на лекарства скидываю».
Она знала. Восемь тысяч рублей, иногда десять. Это покрывало часть лекарств, но не покрывало двадцать три поездки, отложенную поездку к Кате и внука, которого она до сих пор не подержала на руках.
«Это не про деньги», — написала Людмила.
«А про что тогда?»
«Про время. Моё. Я тоже работаю. У меня тоже есть дела. Мне пятьдесят девять, а не сто двадцать».
Игорь не ответил. Она видела, что он в сети, видела набор текста, потом набор текста пропал. Она ждала.
Позвонил он только вечером.
— Ладно, — сказал он другим голосом, не тем, которым просил отвезти маму. — Ну и что ты предлагаешь? Я переехать не могу. Работа, ты знаешь.
— Я не прошу тебя переезжать.
— Тогда что?
Людмила уже думала об этом. Не сегодня — последние несколько недель. Просто раньше не было повода сказать.
— Лекарства. Ты оформляешь доставку сам: проверяешь наличие, созваниваешься с аптекой, решаешь, если препарат заменили.
— Хорошо.
— Приём у врача. Не два в месяц — я не сумасшедшая. Один. Тот, что попадёт на твой приезд. Ты сам подбираешь дату и записываешь маму заранее, а не в последний день. Захочешь — приурочишь к своей поездке так, чтобы не мотаться дважды.
— Это надо с графиком…
— Я пришлю. Дальше: соцтакси. Я нашла службу, которая возит с сопровождением. Условия уточняешь ты, заявку тоже оформляешь ты. Часть поездок на анализы и перевязки возьмёт оно. И один звонок в неделю — не маме, а врачу. Уточнить назначения, узнать результаты. Десять минут.
Игорь молчал.
— Это не «помочь мне», — добавила Людмила. — Это твоё. С датами. Я не буду напоминать.
— А ты?
— Я остаюсь с записью, анализами и будними поездками. Но четверг — мой. Не мамин, не твой. Мой.
Тишина держалась несколько секунд.
— А если я в командировке?
— Тогда ты переносишь приём и предупреждаешь маму сам. Не через меня.
Она услышала, как он выдохнул.
— Ладно, — сказал Игорь. — Попробуем.
Людмила заметила, что держит телефон двумя руками, хотя обычно прижимала его плечом.
Самым трудным оказался не Игорь. Самым трудным оказалась мама.
Валентина Петровна позвонила в воскресенье, ещё до того, как Игорь прислал свой вариант графика.
— Людочка, ты в среду не забыла? Анализы натощак, надо пораньше.
— Помню, мам.
— А в четверг Ковалёв. Ты отвезёшь, да? Игорь всё равно не разберётся, он даже рецепт прочитать не может. Ты же знаешь врача, тебе проще.
Снова это слово.
— Мам, — сказала Людмила спокойно, — Игорь теперь тоже будет возить. По очереди.
Пауза.
— По очереди? Я что, посылка? Меня будут передавать из рук в руки, как чемодан?
— Нет. В этот четверг к Ковалёву я. А дальше Игорь возьмёт тот приём, что попадёт на его приезд.
— К Кате можно и зимой.
— Мам.
— Ладно, ладно. Но к Ковалёву пусть лучше ты. Ковалёв тебя знает.
Людмила закрыла глаза и сказала: «Договоримся».
Игорь прислал свой график во вторник. Кривой, как и ожидалось. Приём поставил на день, когда поликлиника не работала. Доставку лекарств оформил не на мамин адрес. Звонок врачу записал как «если получится». Про соцтакси забыл совсем.
Людмила переделала за него половину. Потом стёрла свои правки и отправила обратно с пометками: «вторник — нерабочий», «адрес мамин, не твой», «"если получится" — не дата», «про такси отдельной строкой».
Он исправил молча.
В среду Людмила отвезла маму на анализы. Как обычно: шесть утра, чай, дорога, коридор, ожидание, аптека на обратном пути. Мама в машине рассказала про соседку, которая упала на лестнице, и про кота, которого подбросили в подъезд. Людмила слушала и думала, что в четверг — Ковалёв. Последний раз, когда она везёт маму туда одна.
Она почти позвонила брату и предложила поехать вместе. Потом положила телефон в сумку.
В четверг они были у Ковалёва. Мама держала её под руку всю дорогу от парковки до кабинета, а в очереди сказала:
— Хорошо, что ты. С Игорем я бы волновалась.
Людмила не ответила. Только поправила маме воротник.
Первый «его» приём сорвался. Командировку перенесли на два дня раньше, и она попала ровно на приём. Игорь написал в восемь утра: «Не успеваю, перенеси, пожалуйста».
Людмила перенесла. Но не промолчала.
«Перенесла. Это был твой слот. Ставь новую дату сам и скажи маме».
Он поставил. На следующую пятницу, специально подгадав к своему приезду. С этого дня соцтакси стало возить маму на перевязки и часть анализов — с сопровождающим, заявку Игорь оформил сам, за два дня до поездки.
А Людмила в тот четверг впервые за много недель не поехала к матери. Записала себя в парикмахерскую — давно нужно было, три месяца откладывала. Сидела в кресле и смотрела в зеркало, и руки лежали на коленях без телефона, без списка, без чужого рецепта в кармане.
Было непривычно. Не радостно, не свободно — именно непривычно. Как комната, в которой передвинули мебель: вроде просторнее, а ноги ещё помнят старый маршрут.
Телефон молчал. Мама не звонила.
Людмила поймала себя на том, что проверяет экран каждые пять минут. Потом убрала его на дно сумки и попросила мастера не торопиться.
На выходе она постояла у крыльца, посмотрела на сентябрьское небо. Достала телефон. Открыла приложение с билетами.
Казань. Суббота. Два дня, потом обратно.
Она нажала «Купить» и несколько секунд просто держала телефон, глядя на подтверждение. Потом набрала дочь.
— Кать, я приеду в субботу. На два дня.
— Мам! А бабушка?
— В субботу приедет Игорь. Он побудет с бабушкой.
Дочь помолчала. Потом сказала:
— Тимоша уже стоит сам. Ты не видела.
— Знаю, — сказала Людмила. — Именно поэтому.
Она убрала телефон, повесила сумку на плечо и пошла к машине. На связке, рядом с её ключами, по-прежнему висели мамины. Людмила посмотрела на них, но снимать не стала.
Ключи остались. Просто четверг теперь был её.