«Ты же всё равно дома», — написала Марина. Дальше шёл список.
Шесть пунктов, каждый с новой строки, без единого вопросительного знака. Забрать посылку на Комсомольской, срок хранения кончается в среду. Впустить мастера по замеру окон, он придёт во вторник с одиннадцати до двух. Купить Севе лекарство, рецепт лежит на кухне, аптека у метро. Забрать Севу из сада в четверг, потому что у Андрея командировка. Продукты, список пришлю отдельно. И батарейки для звонка, я забыла.
Галина Петровна прочитала дважды. Палец привычно завис над словом «хорошо», которое она печатала в ответ лет двадцать. Слово было короткое, удобное и до сих пор не стоило ей ничего.
Она набрала другое: «Мастеру открою во вторник в одиннадцать. Остальное не беру».
Отправила и положила телефон экраном вниз.
Второй год она была на пенсии, и второй год её время кто-то тихо переставлял, как мебель в чужой квартире. Тридцать лет Галина Петровна проработала в детской библиотеке, и там у неё были свои дни, свой стол, свой формуляр и свой порядок. Теперь по понедельникам и пятницам она читала вслух в той же библиотеке на полставки. Не ради денег. Ради того, чтобы слышать, как шестилетние дети перебивают друг друга из-за места поближе.
По вторникам вечером при доме культуры шли курсы садоводства. Она записалась туда в марте и до сих пор не любила об этом говорить, будто пятьдесят минут с лейкой и торфом были для её возраста чем-то неприличным.
На кухне висел бумажный календарь. В телефоне был второй. Так вышло само: всё, что касалось Марины и Севы, Галина Петровна записывала в телефон, а то, что касалось её самой, оставалось на стене, где, кроме неё, никто не смотрел.
Четверг в бумажном календаре был зачёркнут ещё в начале месяца. Талон к врачу на девять сорок, потом дорога, потом, если останутся силы, к брату.
Брат Толя звонил сам, хотя после инсульта говорил медленно и мало.
— Ты в четверг-то не забудь, — сказал он. — Обещала заехать.
— Помню, Толь.
Она действительно помнила. В её жизни было несколько дел, которые она не отменяла годами, и поездка к брату входила в их число.
Марина позвонила через час. Голос деловой, ровный, с той скоростью, с какой говорят люди, у которых всё расписано и уже слегка поехало.
— Мам, я не поняла твоё сообщение. Ты почему нормально не отвечаешь?
— Я ответила. Мастеру открою во вторник.
— А остальное?
— Остальное ты написала в столбик. Но не спросила.
На том конце звякнула кружка о стол.
— Мам, ну это же пять минут. Посылка рядом с тобой. Лекарство в аптеке у метро, ты всё равно мимо ходишь.
— В четверг я мимо не хожу.
— А что ты в четверг делаешь?
Галина Петровна помолчала. Сказать про талон было просто, но за годы она привыкла, что её дела всегда оказываются менее важными. Объяснять их казалось неловко, почти как оправдываться.
— У меня дела.
— Какие дела, мам? — Марина засмеялась, коротко и невесело. — Ты же всё равно дома.
Эту фразу Галина Петровна слышала не впервые. Раньше она пропускала её мимо, как шум в подъезде.
— До вторника, — сказала она и нажала отбой. Трубку она положила первой, чего раньше не делала почти никогда.
Понедельник прошёл тихо. Марина не писала и не звонила. Это было непривычно и отчасти удобно: Галина Петровна сходила в библиотеку, вернулась, поставила тесто и к шести испекла пирог с капустой. Половину оставила на тарелке — на случай, если кто-нибудь заедет. Никто не заехал. Телефон она за вечер не проверила ни разу.
Вечером дочь всё-таки приехала. Одна, с пакетом, в котором лежали Севины вещи, оставленные у бабушки ещё на прошлой неделе.
— Я за вещами, — сказала она с порога. — И поговорить.
На кухне Марина села, не сняв куртку.
— Раньше ты успевала.
— Раньше я работала и всё равно успевала. — Галина Петровна налила себе воды. — Это не значит, что теперь я должна успевать больше.
— Я не понимаю, что случилось. Ты изменилась.
— Ничего не случилось. Ты написала шесть дел и ни одного вопроса.
Марина отвернулась к окну. За окном сосед выносил к мусорным бакам старый письменный стол, и было слышно, как он кряхтит на повороте.
— Сева сегодня сказал, что ты в четверг к врачу. Он знает, а я нет.
— Он был у меня в воскресенье. Видел, как я талон в сумку кладу.
— И это тайна?
— Это не тайна, — сказала Галина Петровна. — Просто ты не спрашивала.
Марина поднялась так резко, что стул проехал по линолеуму. Сказала, что у неё отчёт, что она всё равно всё сделает сама, что пусть мама не волнуется, справятся без неё. Про Севины вещи она вспомнила уже в прихожей, вернулась, взяла пакет и ушла, не закрыв за собой вторую дверь. Галина Петровна закрыла.
Дома Марина пересказала всё Андрею. Он выслушал, не перебивая, а потом сказал одну вещь:
— Ты в списке даже не спросила, свободна ли она.
Больше он ничего не добавил.
Во вторник Галина Петровна встала в семь, хотя могла спать сколько угодно, и к одиннадцати приехала к дочери. Дверь открыла своим запасным ключом. Мастер пришёл точно, молодой, в чистых ботинках, с планшетом. Он ходил по комнатам, щёлкал рулеткой, что-то отмечал у себя, попросил чаю и выпил его стоя, у окна. На стол положил бумажку с четырьмя цифрами замеров. Галина Петровна переписала их в блокнот, потом посмотрела и переписала ещё раз, разборчивее. Кружку она вымыла и поставила на сушилку уже в коридоре, перед уходом.
Раньше она после такого позвонила бы дочери первой. Рассказала бы, как всё прошло, сколько намерили, что сказали про откосы. Сейчас не позвонила.
В шесть она собрала сумку и уехала на курсы. На занятии разбирали пикировку томатов, и женщина рядом, бывшая учительница, жаловалась, что её взрослый сын привозит внуков каждую субботу без предупреждения.
— А вы как? — спросила она.
— А я учусь говорить «в четверг не смогу», — ответила Галина Петровна.
Учительница засмеялась, решив, что это шутка.
Посылка лежала на пункте выдачи до среды. Марина успела в последний вечер, приехала после работы, отстояла в очереди двадцать минут и вышла с большой коробкой, которую пришлось тащить в метро. Лекарство она купила в четверг утром, до отчёта, потому что после отчёта аптека закрывалась на переучёт. Севу из сада забрала соседка по подъезду, и Марина потом неделю чувствовала себя ей обязанной: возила ей пирожки и предлагала свою скидку в детском магазине. Продукты заказала через доставку — вышло дороже, зато вечером не пришлось идти в магазин. Батарейки для звонка нашлись в ящике у мужа.
В четверг у Галины Петровны был врач. Она вышла из кабинета в десять минут одиннадцатого, посидела в коридоре, дождалась, пока отпустит сердце, и поехала к Толе. Два пропущенных от дочери она увидела уже в автобусе и перезвонила вечером, когда вернулась. Разговор вышел короткий. Марина спросила, всё ли в порядке, и это был первый раз за месяц, когда она спросила что-то просто так, а не списком.
В воскресенье позвонил Сева. Он звонил сам, с маминого телефона, и говорил важно, как взрослый.
— Бабушка, а мы когда лук будем сажать?
— Как землю привезут, так и будем.
— А ты обещала.
— Обещала, — согласилась Галина Петровна. — И не отказываюсь.
По-моему, весь этот спор был не про посылку и не про батарейки для звонка. Он был про то, считается ли чужое время вещью, которая лежит без присмотра и которую можно взять, когда понадобится. Просьба и распоряжение звучат похоже, но между ними помещается вся жизнь человека.
Через неделю в мессенджере появилось новое сообщение. Не список. Один вопрос: «Мама, в четверг сможешь?»
Галина Петровна посмотрела на бумажный календарь. Четверг был свободен. Она всё равно ответила: «Нет, в четверг не смогу». Потом подумала и дописала: «В среду после обеда — да».
Ответ пришёл к вечеру: «Хорошо. Спасибо».
Она не стала выяснять, что именно дочь имела в виду. Поставила телефон экраном вниз, взяла лейку и пошла к подоконнику, где в ящиках из-под печенья стояла рассада. Бумажный календарь она закрыла. Четверг остался её.