Папка легла на кухонный стол между сахарницей и блюдцем, которые Нина только что вымыла.
— Ты же всё равно квартиру не продаёшь, — сказал Валерий и махнул рукой от порога, будто они виделись час назад.
Нина вытерла руки о полотенце. На папке резинка шла крест-накрест, один угол стёрся до белизны. В бухгалтерии, где она проработала тридцать два года, такие папки давали под квартальный отчёт, и от одного их вида у неё начинало тянуть под ложечкой.
— Здравствуй, — сказала она.
— Здравствуй, здравствуй. У меня дело.
Из прихожей донеслось шарканье. Нина заглянула за угол: в дверях стоял Денис, племянник, в куртке и с телефоном в руке. Куртку он не снял, но уже расстегнул, и от этого вид у него был такой, будто он тут не гость, а приехал устраиваться.
— Проходи, — сказала Нина.
— Ага.
Он разулся, прошёл в комнату и включил телевизор. Нина отметила про себя, что телевизор он включил сам, не спросив, и нашёл пульт на подлокотнике сразу, будто знал, где тот лежит.
Валерий тем временем оттянул резинку на папке.
— В общем, дело на пять минут, — сказал он. — Денису надо прописаться. У тебя.
Нина подошла к столу и села.
— Как это у меня?
— Ну как. Регистрация. Временная, на год или на два. Ему для работы надо, там требуют не область. Ты всё равно одна здесь живёшь.
За её спиной начинал шуметь чайник, и в этом шуме можно было немного подумать. Слово «прописаться» Нина сначала ни с чем не соединила. Просто слово. Таких слов за жизнь было много.
— То есть пожить у меня? — спросила она.
— Зачем пожить? — удивился Валерий. — Пожить не надо. Просто регистрация. Бумажка. Ты его вообще не увидишь. Это ничего не стоит.
— А почему не у вас?
Он не ответил сразу. Откинулся на стуле, посмотрел на папку, потом на неё. В комнате диктор говорил про мост, который где-то собираются ремонтировать.
— У нас тесно, — сказал наконец Валерий. — Ты же знаешь.
— У вас трёшка.
— Трёшка, — согласился он. — И Тамара.
Нина сняла чайник с плиты. Заварка у неё была в жестяной банке, которую она купила ещё при муже, и жестянка эта почему-то стояла в доме дольше, чем муж. Она насыпала чай двумя щипцами, хотя пить собиралась одна.
Мать жила здесь последние два года своей жизни. Валерий тогда привёз её в воскресенье, с сумкой и коробкой лекарств, и тоже сидел за этим столом, и тоже говорил, что дело на пять минут. У них, сказал он, некуда. Тамара на тот момент была против. Мать поставила в маленькой комнате коробку с письмами, повесила халат на крючок и прожила в этой комнате до самого конца.
Приезжал Валерий по воскресеньям. Иногда привозил курицу. Уезжал после обеда, потому что вечером у него была дача или рыбалка, Нина уже не помнила точно. Тамара приехала дважды: на Новый год и потом за ключами от машины, которые забыла в тот раз. Денис не приехал ни разу.
Мать умерла на той же кровати, у окна. Валерий плакал на кухне, потом вышел курить на балкон, и Нина налила ему воды, потому что не знала, что ещё делать. Халат с крючка она сняла через полгода, не сразу. Сейчас в маленькой комнате стоял её комод и коробки с книгами, и Нина каждую субботу протирала там пыль, хотя никто в эту комнату не заходил.
— Тамара против, — сказал Валерий, будто услышал её мысли. — Она говорит, если всех прописывать, потом не разберёшься. У неё же квартира под продажу: покупатель нашёлся, документы только оформить осталось. А если там кто-то прописан, покупатель начнёт торговаться, а то и вовсе уйдёт. Ей это ни к чему.
Нина отложила полотенце.
— То есть у вас могут быть вопросы, а у меня нет?
— У тебя же никого нет, — сказал Валерий. — Ты одна. Ирка в Москве, я не знаю, приедет она вообще когда-нибудь. У тебя никто не прописан.
— У меня мать жила.
Он посмотрел на неё так, будто это было давно и уже не считается.
— Это другое.
— Почему?
— Потому что мать — это мать.
Логика у него была. Нина её слышала. Своя, простая, удобная. Мать — это одно, племянник — другое, сестра — третье, а квартира, где живёт одна женщина с пенсией, это, видимо, вообще не квартира, а свободный семейный угол, куда можно подселять по мере надобности.
В комнате щёлкнул пульт, и на кухню вошёл Денис. Он открыл холодильник, достал молоко и стал наливать себе в кружку, которая сушилась на полке. Кружка была с синей каёмкой, из набора, купленного на первую пенсию. Нина купила его просто так, для себя, потому что предыдущие были со сколами, а ей хотелось, чтобы дома было хоть что-то целое.
— Тёть Нин, а хлеба нет?
— В ящике.
Он отрезал два куска, сел и стал есть. Ел спокойно, как будто каждое утро тут завтракал.
— Ты знаешь вообще, зачем приехал? — спросила Нина.
— Ага, — сказал он с набитым ртом. — Прописаться. Мне для работы надо, там, чтобы не область была. Это ведь ничего, да?
— Ничего, — сказала Нина.
Валерий посмотрел на сына с явным облегчением и пододвинул папку ближе.
— Вот видишь. Ему это нужно. Мы же не баловаться пришли.
— Почему тогда не у вас?
Он поморщился, как будто она всё-таки решила докопаться.
— Мы же обсудили. Квартира Тамарина. Она её продаёт, покупатель уже нашёлся. Куда я туда Дениса впишу?
Нина впервые за весь разговор почувствовала что-то, кроме усталости. Тонкое и узкое, как бывает, когда входишь в автобус и понимаешь, что где-то оставила кошелёк.
— А эта моя, — сказала она.
— Ну ты же сама знаешь, что Ирке однажды достанется. Вы об этом говорили.
— Мы с Ирой ни о чём таком не говорили.
— Ладно, неважно. Нин, ну ты чего? Ты всегда была нормальной сестрой. Я думал, ты поймёшь. Я не к кому-то пришёл, я к сестре пришёл.
— Ты пришёл с папкой.
— Документы принёс. Что, надо было на пальцах объяснять? Мы же не дети.
Денис дожевал хлеб, сгрёб крошки с ладони в раковину и сел к столу с краю, будто так и надо. Он не смотрел ни на отца, ни на тётку. Ему, судя по лицу, было всё равно, где прописан. Не всё равно ему было только сидеть и есть.
Валерий достал из внутреннего кармана куртки свою ручку и положил рядом с папкой.
— Подпиши вот тут, — сказал он. — И всё.
Нина не взяла ручку. Она смотрела на папку, на брата, на племянника, который тянулся за хлебом второй раз.
— Валера.
— Что?
— Если это ничего не стоит, почему не у вас?
Он забрал ручку со стола.
— Я тебе, кажется, объяснил.
— Ты объяснил, что не у вас. А почему не у вас — не объяснил.
— Потому что у нас Тамара.
— То есть у Тамары квартира, где нельзя. А у меня квартира, где можно.
— Ну как бы да.
— Тогда почему?
Он молчал. И в этом молчании Нина вдруг услышала то, что брат вслух не сказал. Продажа была одной причиной, и о ней он сказал. Была вторая. Регистрация в их семье считалась делом мутным: сегодня человек прописан, завтра с ним что-то стряслось, и расхлёбывай. Теснота тут была ни при чём — трёхкомнатная, шестидесятые годы, кухня, коридор, всё поместилось бы. Просто с их точки зрения в этом деле могли быть последствия, и Тамара не хотела, чтобы они легли на неё. А на Нине пусть лежат. Она одна, ей терять нечего, у неё и так пустая комната.
Она знала эту арифметику. Все тридцать лет знала.
— Знаешь что, — сказал Валерий и встал. — Я не думал, что ты такая.
Стул скрипнул по линолеуму. Денис от неожиданности выпрямился.
— Какая?
— Вот такая. Я для тебя, между прочим, в жизни ничего не жалел.
— Ты помогал мне? — тихо спросила Нина.
— Ну, — он запнулся, — в своё время.
Нина кивнула, как будто согласилась. Помогал он ей один раз за всю жизнь, когда муж её попал в больницу и нужно было отвезти документы в область. Тогда он отвёз их и на обратном пути заехал за картошкой. Она помнила до копейки, как они делили похороны матери: гроб, венок, стол на девять человек. Она платила половину, потому что так было правильно. Не помнила только, была ли от Тамары хоть какая-то часть.
— Я не буду, Валера, — сказала она. — Не могу.
— Почему?
— Потому что ты сам бы не согласился.
Он долго смотрел на неё, и во взгляде у него не было злобы. Было другое, обиднее: непонимание. Он искренне не понимал, почему сестра вдруг перестала быть удобной. Тридцать лет он считал её частью семьи, где всё как-то само решается, где она — та, кто не откажет. Она сказала нет, и в его картине мира это было почти поломкой, как если бы выключатель в коридоре вдруг перестал включать свет.
— Ну ладно, — сказал он.
Папку закрывал медленно. Резинку натягивал крест-накрест, вторая поддалась не сразу, он с ней возился. Нина не помогла, хотя пальцы сами дёрнулись. Сын его глядел на отца, потом на неё, и в этом взгляде не было ни упрёка, ни стыда. Одно любопытство: как это тёть Нина посмела.
— Денис, пошли, — сказал Валерий.
Денис встал, вытер ладонь о штаны и пошёл в прихожую. Обувался долго, завязывал шнурки сидя на корточках. Нина стояла в дверях кухни и смотрела на мужские ботинки на своём коврике.
За все годы до этого дня Денис приезжал к ней три раза, и она помнила все три.
Хлопнула входная дверь. Не сильно, без вызова. Просто закрылась.
Нина поставила на место чайник, хотя он не грелся. Собрала блюдце, чашку Валерия и кружку Дениса. Молоко, оставленное на столе открытым, вылила в раковину — не потому что испортилось, а потому что так захотелось. Кружку с синей каёмкой сполоснула отдельно, вытерла насухо и поставила на полку.
Через полчаса зазвонил телефон. Нина думала, что это Валерий. Так и было.
— Нин, — сказал он, и по голосу слышно было, что он уже в машине. — Ты подумай всё-таки.
— Я подумала.
— Ты не подумала. Ты обиделась.
— Я не обиделась.
— Ну Нин. Ну что тебе стоит?
Она стояла у окна. Во дворе женщина в резиновых сапогах выгуливала собаку, и собака долго обнюхивала урну. Нина смотрела на них и молчала.
— Я маме обещал, — сказал Валерий. — Что буду о тебе заботиться.
Это было неправдой, и оба это знали. Мама умерла в её комнате, на её кровати, у окна. Валерий приезжал по воскресеньям, иногда с курицей.
— Ты её здесь оставил, — сказала Нина.
— Кого?
— Маму. Ты её привёз и уехал. И забирать не приехал.
В трубке стало тихо. Потом зашуршало, будто он переложил телефон из руки в руку.
— Ну вот ты опять, — сказал он. — Я думал, ты нормальная.
— Я нормальная.
— Всё, Нин. Я тебя услышал.
Он отключился первым. Раньше всегда первой отключалась она — держала трубку, слушала гудки. Сейчас опустила руку и положила телефон на подоконник.
Вечером позвонила Ирка из Москвы. Раньше, чем обычно, и по голосу сразу стало понятно: доложили.
— Мам, ты чего там? Дядя Валерка папе позвонил, папа мне. Говорит, ты Дениса не прописала.
— Не прописала.
— Ну и правильно.
Нина опешила. Она готовилась объясняться, оправдываться, доказывать, что не жадная. А дочь сказала это так просто, будто говорила про погоду.
— Ты… — начала Нина.
— Мам. Ну чего ты. Твоя квартира.
Они поговорили ещё минут десять, ни о чём: про Москву, про Иркину работу, про то, что весна в этом году поздняя. Ирка обещала приехать на майские, как обещала каждый год. Нина не напомнила, что в прошлом году Ирка не приехала.
Положив трубку, она пошла в коридор и посмотрела на крючок, где когда-то висел мамин халат. Крючок был пустой, и на нём уже третий год ничего не висело. Нина купила на него новое полотенце для гостей, но гости не приходили.
Она вернулась на кухню, достала кружку с синей каёмкой и налила себе чай — не остатки, а свежий, крепкий, как любила. Сахарницу убрала в шкаф. Папки на столе не было.
В коридоре тихо капал кран, который она всё собиралась починить. У соседей работал телевизор. Нина сидела за столом, пила чай и слушала, как в доме всё идёт своим чередом.
Проходили дни. Валерий не звонил. Ни в субботу, ни в воскресенье, когда обычно приезжал за картошкой или просто так. Нина сначала ждала, потом перестала. Ирка писала в мессенджере картинки с котятами и спрашивала, как дела. Она отвечала: «Нормально». Это было правдой. Один раз позвонила Тамара, но не по делу — спросила, не осталось ли у Нины маминых серёжек, которые когда-то потерялись. Серёжек не было. Тамара сказала «ну ладно» и повесила трубку.
Однажды в магазине Нина встретила Тамару. Та стояла в очереди с двумя пакетами и делала вид, что не видит. Нина тоже сделала вид. Они разошлись у кассы, не сказав друг другу ни слова, как две женщины, у которых когда-то были общие дела.
Дойдя до дома, Нина поставила сумку, сняла пальто, повесила его на гвоздь. Потом заглянула в маленькую комнату, где теперь стояли её комод и коробки с книгами. Всё было на месте. Она оставила дверь открытой.