Второй альбом лежал под первым, и Нина сразу поняла: обложка почти такая же. Тёмно-зелёный дерматин, тиснёный ромб по центру, потёртые уголки. Она достала оба, поставила на колени и ещё раз провела пальцем по корешкам. Одинаковые на вид, только первый был старше и потрёпаннее.
Первый она узнала сразу. На форзаце было написано отцовским почерком: «Наша семья. 1989». Дальше шли дачи, выпускные, чьи-то свадьбы, мама в ситцевом платье у яблони, сама Нина с чёлкой и в пионерском галстуке. Второй альбом она открыла без всякой тревоги, просто чтобы понять, что там, и на первой же странице наткнулась на незнакомого мужчину с усами.
Он стоял у забора с топором в руке и улыбался так широко, будто ему только что сообщили что-то очень хорошее. Нина перевернула страницу. Мужчина с женщиной в кухне, у окна. Мужчина с девочкой на плечах. Мужчина на реке с удочкой. Отца она нашла на третьей фотографии: он сидел за столом, молодой, без очков, и держал кружку. Рядом стояла та самая женщина с кухни, а усатый мужчина что-то говорил ему через плечо.
Матери в этом альбоме не было. Ни её самой, ни брата Виктора. Ни одного лица из их семьи.
В кладовке было тесно и пахло пылью, старыми лыжами и банками с гвоздями. Лампочка висела на шнуре, и шнур от сквозняка покачивался. Нина закрыла второй альбом, положила его на колени и некоторое время сидела неподвижно, слушая, как за стеной соседская дрель вгрызается в бетон.
Первая мысль была нехорошая. Она даже не додумала её до конца, а только почувствовала, как руки стали тяжёлыми. У отца была другая жизнь. Не просто работа, не просто друзья, а целая жизнь, где он молодой и смеётся, и эта жизнь была такой же длинной, как их собственная, только без них.
— Ну что там? — раздался из комнаты голос Виктора.
Он приехал утром, чтобы помочь, но уже час сидел в кресле и отвечал на звонки. Кладовку он называл «катакомбами» и предлагал вызвать грузовик и всё вынести разом. Нина не спорила. Она сама не понимала, зачем перебирает банки с болтами и коробки с электродами, если дом всё равно готовить к продаже.
— Ничего, — сказала она. — Альбомы нашла.
— Ну и хорошо, — ответил Виктор. — Выкинь или забери, только не оставляй. Агент сказал, чтобы к пятнице ни одной коробки.
Нина не ответила. Она подняла второй альбом, открыла его снова и стала смотреть внимательнее, чем на первый. Незнакомая девочка лет десяти на всех фотографиях была немного разной, но всегда рядом с усатым мужчиной. У девочки было круглое лицо и две косички с белыми бантами. На одном снимке она ела арбуз, на другом — спала в кресле, подложив под щёку руку.
Нина не помнила, чтобы отец говорил о ком-то с усами. Он вообще мало о ком говорил. Работа, дача, «сам реши», «не твоё дело», «вырастешь — поймёшь». У него была манера отвечать коротко и так, что переспрашивать не хотелось.
Вечером, когда Виктор уехал, Нина осталась в отцовской квартире одна. Она поставила чайник, достала из шкафа сохранённую с прошлого приезда пачку печенья и села за кухонный стол, положив перед собой оба альбома.
В первом всё было понятно. Вот отец с матерью у ЗАГСа, вот Нина в белом фартуке, вот Виктор с разбитым носом, вот дача, где они сажали смородину. Мать на фотографиях улыбалась реже, чем отец, и это Нина тоже знала, но теперь почему-то заметила сильнее. К этим фотографиям она привыкла с детства, они висели в серванте и лежали в её памяти так плотно, что не требовали объяснений.
Во втором альбоме всё было наоборот. Отец там был гостем. Он сидел за чужим столом, стоял у чужого сарая, держал чужие инструменты. На нескольких снимках он был единственным взрослым, а рядом усатый мужчина, его жена и девочка. И подписи — мелким отцовским почерком, на обороте каждого снимка.
«Аркадий. 1993. Наша дача, — прочитала Нина вслух. — Аркадий. 1994. Рыбалка».
Она перевернула следующую фотографию: «Аркадий с дочкой. 1995».
Значит, его звали Аркадий. Нина закрыла глаза и попыталась вспомнить, слышала ли она это имя раньше. В памяти было пусто. Отец иногда ездил «по делам», иногда уезжал на два дня «на рыбалку», возвращался с карасём или без него, молча чистил рыбу и ничего не рассказывал. Мать спрашивала: «Ну как там?» — «Нормально». Всё.
В последние годы Нина привыкла считать отца человеком долга. Он помогал, когда его просили, но сам не любил просить и не любил, когда просят у него. Он ходил на родительские собрания, платил за музыкальную школу и однажды целый вечер провозился с проводкой в её комнате, потому что свет мигал. Но между ним и всеми ними всегда оставалась тонкая стеклянная перегородка. Он был рядом, но не полностью.
Нина взяла второй альбом и перелистала до конца. На последних страницах фотографии заканчивались. Там лежал конверт, вложенный между страницами, обычный, серый, с обратным адресом внизу. Адрес был написан чужим почерком, крупным, с наклоном. Внутри оказалась открытка с видом реки и короткая записка: «Петя, фото получил, спасибо. С альбомом ты зря затеял, но я заполнил. Привет семье. Аркадий».
Нина положила открытку рядом с чашкой. Вот и всё. Никакой тайны. Незнакомые люди, незнакомый город, незнакомая река. Но почему тогда эта записка лежала в альбоме, который хранился в кладовке, под банками и старыми лыжами? Если это была просто дружба, почему её прятали?
Утром позвонил Виктор.
— Ты определилась с кладовкой? — спросил он вместо приветствия. — Я договорился с ребятами, в субботу подъедут, вынесут.
— В субботу я сама разберу, — сказала Нина.
— Ты уже неделю разбираешь. Оставь альбомы, остальное — на мусор. Ты же понимаешь, мы не можем это возить за собой.
— Понимаю.
— Ну и хорошо. — Он помолчал и добавил уже мягче: — Ты там как вообще?
— Нормально.
Она сказала это его же словом и сама услышала, как оно звучит. Виктор не обиделся, попрощался и отключился. Нина постояла с телефоном в руке, потом вернулась в кладовку и достала с верхней полки жестяную коробку из-под чая. Внутри лежали письма, несколько открыток и еще одна фотография — та же река, тот же берег, только отец сидел на корточках перед лодкой, а Аркадий стоял рядом и держал удочку.
На обороте было написано: «Петру от Аркадия. Лето, не помню год. Ты тогда сказал, что я слишком громко смеюсь».
Нина усмехнулась, неожиданно для себя. Отец действительно не любил громкий смех. Он говорил: «Не надо так шуметь». И всё же он с этим Аркадием дружил. Судя по конвертам и датам, дружил много лет.
Она нашла в записной книжке отца, среди телефонов сантехника и стоматологии, строчку: «Аркадий Матвеевич» и номер. Нина набрала его в тот же вечер.
Трубку взяли не сразу. На фоне было слышно телевизор и чей-то кашель.
— Да, слушаю.
— Здравствуйте, — сказала Нина. — Это Нина, дочь Петра Ильича. Я нашла ваш адрес в его вещах.
На другом конце стало тихо. Телевизор приглушили.
— Петя умер, — сказала она. — В прошлом месяце.
— Знаю, — ответил мужчина. — Мне Виктор звонил. Ты извини, я не приехал. Ноги уже не те.
Нина не помнила, чтобы Виктор ей об этом говорил. Но это было похоже на брата: он не считал нужным сообщать о таких звонках.
— Я хотела спросить про альбом, — сказала она. — У отца в кладовке лежит второй альбом. С вашими фотографиями.
— А, — сказал Аркадий Матвеевич. — Значит, он его оставил. А я думал, он его выбросил.
— Почему вы так думали?
— Потому что он его прятал, — ответил он просто. — Говорил, нечего дома показывать. Ерунда, мол.
Нина прижала телефон к уху. В кладовке горел свет, и на полке лежали два альбома, одинаковые, как близнецы.
— Я могу приехать? — спросила она.
— Приезжай, — сказал он. — Только у меня не прибрано.
Он жил в посёлке в сорока минутах электрички. Нина вышла на пустой платформе, прошла через рынок с закрытыми палатками и свернула на улицу, где дома стояли в ряд, за одинаковыми заборами. Дом Аркадия Матвеевича оказался крайним, с покосившейся калиткой и старой яблоней во дворе.
Он открыл дверь сам, высокий, худой, в клетчатой рубашке, застёгнутой до самого верха. Усы у него были уже не те, что на фотографиях, — седые и коротко подстриженные, но лицо осталось широким и добродушным.
— Проходи, — сказал он. — Только не разувайся, у меня тут всё равно грязно.
Кухня была маленькая, с клеёнкой в мелкий цветочек и тарелкой с сушками. Аркадий Матвеевич поставил чайник и сел напротив, положив руки на стол. Нина достала из сумки второй альбом и положила перед ним. Он посмотрел на него, но не открыл.
— Значит, нашла, — сказал он.
— Нашла.
— Петя не хотел, чтобы вы знали, — сказал он. — Не то чтобы скрывал. Просто не рассказывал.
— Почему?
Аркадий Матвеевич помолчал, потом взял сушку и повертел её в пальцах.
— В девяносто восьмом я остался без работы и без комнаты, — сказал он. — Жена ушла, дочь была маленькая. Я тогда в общежитии жил, а общежитие закрывали. В общем, некуда было идти. Петя меня устроил в свой автопарк. Он тогда инженером был. И комнату мне выбил. Он не давал мне денег, он сам ходил и платил за неё. Говорил: так надёжнее, а то ты опять кому-нибудь отдашь.
— Он никогда об этом не говорил.
— А зачем? — Аркадий Матвеевич удивился искренне. — Он мне помог, я ему был должен. Только он не любил, когда об этом вспоминали. Один раз я при нём сказал спасибо, а он мне: «Не благодари, а то больше не помогу». И всё. Больше я не благодарил.
Нина посмотрела на альбом. На обложке был виден след от чашки — круглый, светлый, как будто кто-то долго держал его на коленях.
— А фотографии? — спросила она.
— Это он придумал. — Аркадий Матвеевич улыбнулся. — Говорит, давай обмениваться. У меня тогда фотоаппарата не было, а у него был. Он мне присылал свои, я ему — свои, какие уж были. Потом купил два одинаковых альбома, один себе, один мне. Вклеивали каждый в свой. Мой до сих пор на шкафу стоит. А ваш семейный он раньше завёл, просто обложка та же попалась.
— Значит, у вас должен быть второй такой же?
— Есть, — сказал Аркадий Матвеевич. — Тот самый, из пары. Стоит на шкафу. Я туда уже давно не заглядываю.
Он встал и вышел в комнату. Нина услышала, как скрипнула дверца шкафа, и через минуту он вернулся с точно таким же альбомом, только более потрёпанным. Он положил его рядом с тем, что привезла Нина, и открыл.
На первой странице был отец. Молодой, в кепке, с удочкой, улыбающийся нешироко, но по-настоящему. Нина не помнила его таким. Дома он почти не улыбался на фотографиях, всегда смотрел чуть мимо объектива, будто его отвлекли.
— Вот тут мы на реке стояли, — сказал Аркадий Матвеевич и ткнул пальцем в снимок. — Он тогда сказал, что у тебя выпускной скоро. Волновался.
— Волновался?
— Ага. Говорил: «Не знаю, что ей подарить». Я ему говорю: «Подари часы». Он подарил часы. Помнишь?
Нина помнила. Тонкие часы с кожаным ремешком, которые она носила класса до девятого, пока не потеряла. Она всегда думала, что их выбирала мать.
Они просидели на кухне больше часа. Аркадий Матвеевич рассказывал коротко, с паузами, иногда замолкал, чтобы налить чаю, и Нина не торопила его. Он не оправдывался и не пытался объяснить отца лучше, чем тот был. Просто говорил, как они ездили на рыбалку, как отец чинил ему крыльцо, как однажды привёз мешок картошки и уехал, не заходя в дом. Мелочи. Но из этих мелочей складывалась жизнь, которой Нина не знала.
— Он не любил быть должным, — сказал Аркадий Матвеевич в конце. — И не любил, когда его жалели. Ты не думай, он вас любил. Просто он такой был. Молчал много.
— Я знаю, — сказала Нина.
Аркадий Матвеевич не стал спорить. Он только провёл пальцем по краю страницы и перевернул её — туда, где отец сидел на корточках у лодки. Нина смотрела на снимок и понимала, что раньше прошла бы мимо.
Перед уходом она достала из сумки фотографию, которую вынула из первого альбома ещё дома, — отец на даче, с лопатой, смеётся, — и положила на стол.
— Это вам, — сказала она. — У вас такой нет.
Аркадий Матвеевич взял фотографию, посмотрел на неё и кивнул. Глаза у него были сухие, но рука чуть дрожала.
— Похож, — сказал он. — Тут он на себя похож.
Обратно Нина ехала в полупустой электричке и держала на коленях свой альбом. За окном тянулись дачи, заборы, мокрые от недавнего дождя поля. Она думала о человеке, который в девяносто восьмом году ходил в общежитие и платил за чужую комнату, а потом запрещал себя благодарить.
Дома она поставила оба альбома на полку в гостиной. Виктор позвонил вечером и спросил, разобрала ли она кладовку.
— Разобрала, — сказала Нина. — Альбомы я забрала.
— Оба?
— Оба.
— Зачем тебе два? — удивился он.
Нина посмотрела на полку. Зелёные корешки стояли в ряд, одинаковые, потёртые, с тиснёным ромбом.
— Так надо, — сказала она.