«Пенсия у неё, сами понимаете, слёзы. Мы её, считай, тянем», — сказала женщина за перегородкой.
Ольга сидела в кресле у зеркала, на плечах шуршала чёрная накидка, волосы были мокрые и пахли травяным шампунем. Голос она узнала сразу, хотя слышала его чаще всего за столом, между тарелкой с оливье и вопросом, кто поедет за хлебом. В отражении, чуть наискосок, виднелось соседнее кресло, журнал на коленях и светлая прядь, которую Ксения машинально накручивала на палец.
— А сама она что? — спросила мастер Елена, не поднимая глаз от ножниц.
— Ой, она гордая. Никогда не попросит. Мы сами: то продукты отвезём, то за квартиру заплатим. То к врачу. У неё же одна пенсия, а лекарства сейчас знаете сколько?
Ольга смотрела на себя в зеркало и думала, что выглядит ровно на свои пятьдесят два. Не на шестьдесят и не на «бедную старость». Просто на женщину, которая в семь утра выходит из дома и возвращается в половине седьмого.
— Она мне один раз говорит: зачем ты мне деньги даёшь, я же работаю. Смешно, правда? — Ксения тихо засмеялась, и в этом смехе не было злости. Была привычка. — Я ей объясняю: ну какая у тебя работа, тебе отдыхать надо.
Ножницы щёлкнули у виска. Елена наклонила голову набок, оценивая чёлку, и ничего не ответила. Ольга не обернулась. Она могла бы обернуться, сказать: «Ксюша, здравствуй», увидеть, как кровь бросится невестке в лицо, как мастер сделает вид, что ей вдруг понадобились расчёски в другом конце зала. Но она сидела и смотрела, как на плечи ей падают короткие седые волоски, и почему-то думала о том, что за стрижку заплатит сама, как платила последние тридцать лет.
— Ну всё, — сказала Елена. — Вам сзади подровнять?
— Подровняйте.
Ксения ушла минут через десять, накинув пуховик у вешалки и бросив на ходу: «Лен, я на следующей неделе запишусь». Дверь хлопнула, потянуло холодом. Елена сняла с Ольги накидку, стряхнула волосы и вдруг сказала, глядя куда-то в сторону:
— Вы, простите, не её свекровь?
— Похоже, я, — сказала Ольга. — Только я ещё работаю.
Елена открыла рот и закрыла. Потом молча налила кофе в бумажный стакан, поставила перед ней на столик и пододвинула вазочку с печеньем. Ольга отпила, обожгла язык и подумала, что сочувствие незнакомого человека почему-то устроено проще, чем сочувствие родни: оно ничего не требует взамен.
Домой она шла пешком, хотя было скользко и ветер лез под шарф. В голове крутилась одна фраза — «какая у тебя работа, тебе отдыхать надо». Не обида даже. Ольга много лет работала бухгалтером в строительной фирме, где все её ценили, где без неё не закрывался ни один квартал, и никто там не считал, что ей пора отдыхать.
Дома она поставила чайник, села на табуретку в прихожей и достала телефон. Приложение открылось сразу, лицо с экрана посмотрело на неё устало и строго. Платежи лежали ровными строчками — пятое число, восемь тысяч, получатель Антон Валерьевич К. Три года подряд. Ниже — кружок робототехники, оплачен дважды в год, потому что Ксения однажды сказала: «Мам, мы в этом месяце не дотянем, там ремонт в садике». Ниже — пуховик внуку, зимние ботинки, две поездки в поликлинику на такси.
И среди этих строчек — одна короткая, почти незаметная. Год назад Антон вернул перевод обратно, весь, до копейки, с комментарием: «мам, не надо, у нас всё есть». Ольга хорошо помнила тот вечер. Она тогда обиделась, позвонила и сказала, что ей не тяжело, что она не нищая и может себе позволить помогать сыну. Он помолчал и согласился. А на следующее пятое число она снова отправила восемь тысяч, и он их принял.
Ольга отложила телефон. Вот в чём было дело. Она помогала так, как ей было удобно, и не спрашивала, нужно ли это им. А Ксения рассказывала так, как было удобно ей, — и тоже не спрашивала. Только одна история шла из любви и немного из гордости, а вторая — из тщеславия, и обе в конце концов оказывались ложью.
Она посидела ещё немного, потом встала и достала из шкафа коробку с бумагами. Там лежали чеки за последний год: она складывала их по привычке, не для разоблачений, а потому что бухгалтер без бумажки не верит даже себе. Квитанция за квартиру на её имя, страховка, стоматология. Всё её, всё оплачено.
В воскресенье у сына собирались к обеду. Ольга по дороге зашла в кондитерскую и купила «Наполеон», большой, на всех. Продавщица спросила, заворачивать ли в ленту, и Ольга сказала: заворачивайте. Пусть будет красиво, ей не жалко.
В квартире у Антона пахло курицей и стиральным порошком. В прихожей стояли чужие сапоги — приехала Валентина Ильинична, Ксюшина тётка из Пскова, женщина крупная, громкая, с брошью на кофте. Артём сидел в углу дивана с телефоном и на приветствие бабушки кивнул, не отрываясь от экрана.
— Ну наконец-то, — сказала Ксения, забирая у Ольги пакет. — А это что? Торт? Мам, ну зачем, у нас же всё есть.
Она сказала это быстро, весело, и уже несла торт на кухню, и уже продолжала говорить через плечо: «Валентина Ильинична, вы садитесь, сейчас всё будет».
За столом было тесно и шумно, как всегда бывает в семьях, где собрались не для разговора, а для еды. Антон разливал по рюмкам, Артём просил добавки, Валентина Ильинична рассказывала про соседку, которая сдала квартиру и уехала в Сочи. Ольга ела салат и слушала, как под столом тихо гудит посудомоечная машина, которую они купили в кредит прошлой осенью.
— А вы как тут одна? — спросила Валентина Ильинична, повернувшись к Ольге. — Не скучно?
— Некогда скучать. Работа, дача, книги.
— Вот и Ксюша говорит, что вы одна совсем, — тётка покачала головой. — Тяжело ведь. Мы-то с моей сестрой в одном городе живём, друг за дружку держимся.
Ксения поставила на стол блюдо с картошкой, вытерла руки о полотенце и сказала с той самой интонацией, тёплой и чуть усталой:
— Мы её, конечно, не бросаем. Куда деваться. То денег подкинем, то продуктов. У неё же пенсия небольшая, а одна в квартире — это же всё на ней.
Ольга положила вилку. Аккуратно, не громко, зубцами на край тарелки. Антон потянулся за хлебом и не поднял глаз.
— Ксюш, — сказала Ольга спокойно, — а можно я уточню? А то я слушаю и не узнаю себя.
За столом стало тихо. Артём поднял голову от телефона.
— Вот не знала, что бедствую, — Ольга улыбнулась. — Наверное, поэтому вчера сама себе купила торт и даже не заметила, как это героически.
Она встала, принесла из кухни коробку, развернула ленту и поставила «Наполеон» в центр стола. Ксения смотрела на торт так, будто это была не выпечка, а предъявленный счёт.
— Я работаю, Ксюша. Мне пятьдесят два, и до пенсии ещё далеко, — Ольга снова села и разложила салфетку на коленях. — Квартира моя, плачу сама. Врач у меня в поликлинике, бесплатный, и я, представь, до него дохожу без вашего такси. А что до денег — я три года перевожу вам на пятое число. Восемь тысяч. Сама, по своей воле, потому что люблю вас и потому что мне так хочется. Это моя добрая воля, а не ваш подвиг.
Она сказала это ровно, без нажима, будто сверяла цифры в отчёте. Антон смотрел в свою тарелку. Валентина Ильинична перевела взгляд с невестки на Ольгу и обратно и отложила вилку.
— И ещё, — Ольга повернулась к невестке. — Если вам от этого тяжело, давайте отменим. Я серьёзно. Мне неловко, что вы так напрягаетесь с моей бедной старостью.
Ксения покраснела пятнами, от шеи вверх, и заговорила быстро:
— Я не так сказала. Я вообще не про это. Ну мам, ты же понимаешь, я имела в виду, что мы помогаем, что мы рядом…
— Ты в парикмахерской это рассказывала, — сказала Ольга. — Я в соседнем кресле сидела. В накидке, с мокрой головой. Так что не пересказывай, я слышала в оригинале.
Валентина Ильинична тихо охнула и посмотрела на невестку долгим взглядом, от которого Ксения стала ещё краснее.
— Мам, давай потом, — сказал Антон.
— Потом так потом, — согласилась Ольга и повернулась к внуку. — Артём, а у тебя робот уже ездит или пока только мигает?
Артём оживился, заговорил про моторы и колёса, и постепенно за столом снова стало шумно. Только Ксения ела молча и один раз вышла на кухню, где долго гремела противнем. Торт съели весь.
Через день, во вторник, в дверь позвонили. Ольга открыла и увидела невестку с пакетом — тяжёлым, из тех, что рвутся в руках.
— Я тут… творог, яйца, курицу взяла, — Ксения переступила порог и остановилась в прихожей, не снимая сапог. — Можно?
— Проходи.
Пакет она поставила на пол, но не разулась, а стояла и теребила шарф, как нашкодившая школьница, хотя ей было тридцать четыре.
— Я не хотела вас обидеть, — сказала она наконец. — Правда. Просто так удобнее рассказывать, понимаете? У всех матери как матери, а тут… Ну и я рассказываю: мы помогаем, мы молодцы.
Ольга прислонилась к косяку.
— Удобнее — не значит правда, Ксюш. Приходите просто так. Без легенды. Я вам за это ничего не сделаю.
Ксения кивнула. Постояла ещё, потом стянула сапоги и спросила, не поставить ли чайник. Чай они пили на кухне, говорили про Артёма, про то, что в школе опять собирают деньги на шторы, и ни разу не вспомнили ни салон, ни пятое число, ни бедную старость. Уходя, Ксения обернулась в дверях и сказала:
— А торт вы хорошо купили. Я такой в другом месте не видела.
Вечером Ольга сняла с полки жестяную банку с надписью «Biscuits» — подарок невестки на Восьмое марта, в которой так и лежало печенье, которое никто не ел. Печенье она пересыпала в стеклянную банку, а на освободившееся место поставила свою старую кружку с отбитой ручкой. Не из мести. Просто теперь на полке стало видно, чья это кухня.
Пакет с творогом она убрала в холодильник.