Конверт выпал из альбома сам, между страницей с выпускным Марины и страницей с её же свадьбой. Нина Андреевна подняла его с пола, взвесила на ладони — внутри лежало что-то тонкое и твёрдое. Она решила, что это старый Витин пропуск из тех, какие он когда-то складывал в книги вместо закладок, и раскрыла, не присаживаясь.
В конверте была фотография. Чёрно-белая, с белой каймой по краю, чуть выгнутая лодочкой. Витя стоял на крыльце незнакомого дома в рубашке с коротким рукавом, молодой настолько, что она не сразу узнала его, и рядом с ним — женщина в светлой косынке, а перед ними мальчик лет четырёх, которого женщина держала за руку.
На обороте, химическим карандашом, выцветшим до сиреневого: четырнадцатое июня семьдесят девятого.
Стула рядом не было, и Нина Андреевна села на пол, между разобранными картонными коробками. Ей шёл шестьдесят седьмой год, и пол теперь был не лучшим местом для раздумий, но она не встала.
В августе у них сорок пять лет. Не круг, но Марина уже полгода писала в семейном чате, что соберёт всех, закажет пирог с вишней, потому что отец тот ещё сладкоежка, и вообще, мам, давай сделаем альбом. Нина Андреевна и делала альбом — отбирала из общей коробки лучшее, подклеивала уголки, подписывала на обороте годы. За этой работой и выпал конверт.
Четырнадцатого июня семьдесят девятого Витя был под Кимрами, на практике, в студенческом строительном отряде. Это она помнила твёрдо, потому что писал он ей оттуда каждую неделю, и письма лежали в той же коробке, перетянутые аптечной резинкой, которая давно превратилась в липкую нитку. Она развязала её, не вставая с пола, и нашла нужный конверт. Штемпель — одиннадцатое июня. «Ниночка, тут жара, работаем до темна. Мужик у нас есть, Круглов, прораб, всё зовёт меня на рыбалку, а я тебе лучше письмо напишу».
Она прочитала это дважды. Потом посмотрела на фотографию. Потом снова на письмо.
Выходило, что четырнадцатого июня он был не на объекте, а на чьём-то крыльце, и фотографировал его, скорее всего, тот самый Круглов, потому что больше там снимать было некому.
Нина Андреевна сложила письмо обратно в конверт, вложила туда же снимок и положила конверт на стол, к стопке отобранных для альбома фотографий. Сверху легла узкая бумажка, какие остаются от блокнота, когда листок вырван не по линии. На ней рукой Виктора, синей шариковой ручкой, свежей, без следа выцветания, был написан адрес. Тверская область, город Кимры, улица, дом, квартира. И фамилия: Кругловой О. С.
Она подумала про эту ручку довольно долго. Химический карандаш снаружи, шариковая ручка внутри. Значит, фотографию доставали. Значит, кто-то сидел с ней, разглядывал оборот и переписывал адрес.
Вечером она поставила картошку вариться и села напротив мужа.
— Витя, кто это?
Он посмотрел на снимок через стол, не беря в руки. Лицо у него не изменилось — вот что она потом вспоминала чаще всего. Не дрогнуло, не побелело. Просто чуть замедлилось.
— Старое, — сказал он. — Откуда ты вытащила?
— Из альбома. Откуда ты вытаскивал.
Он встал, проверил, закрыты ли на плите краны, хотя все они были закрыты, и пошёл в гараж. Ужинали они в тот вечер порознь, и про адрес Нина Андреевна не сказала ему ни слова. Это тоже было решение, только она ещё не знала, что решение.
До ночи она просидела над письмами. Семьдесят девятый год, июнь, июль. Он писал про Круглова четыре раза — что тот обещал показать ему Волгу с какой-то особенной стороны, что у прораба руки как лопаты и голос как труба, что дома у него парень растёт, Илья, и этот Илья зовёт Витю «дядя Витя» и не отпускает. Ни про какую женщину он не писал ни строчки. Вообще ни разу.
Утром она позвонила Вячеславу Петровичу. Они с Витей с первого курса, с отрядом вместе ездили, теперь Вячеслав Петрович дважды в год звонит по праздникам и всегда говорит одно и то же: «Ну что, старуха, живёшь ещё?»
— Слава, — сказала она. — В семьдесят девятом под Кимрами прораб был, Круглов. Помнишь?
В трубке стало тихо, потом что-то звякнуло — он, видимо, поставил чашку.
— Нин, ты у Вити спроси.
— Я у Вити спросила.
— И что он?
— Пошёл в гараж.
Вячеслав Петрович помолчал ещё и сказал, что приедет. Приехал в субботу — с двумя бутылками сухого, которые Нина Андреевна убрала в шкаф, потому что пить при таком разговоре не хотелось совсем.
Рассказывал он на кухне, вполголоса, как будто Витя мог услышать из гаража.
Круглов был прорабом, мужиком тяжёлым и правильным. В двадцатых числах июля на объекте пошла переборка, шлак поехал, и Круглова с Витей накрыло в проёме. Круглова — насмерть, Вите раздавило ногу в двух местах и вынесло его оттуда уже без сознания. Приехала комиссия, писали бумаги, Вите дали месяц больничного, и он этот месяц провёл в Кимрах, потому что Ольге Кругловой надо было оформить пенсию на двоих, а она в этих делах не понимала ничего, а Витя после института хоть что-то понимал.
— Он ей помогал сначала деньгами, — сказал Вячеслав Петрович. — Тридцать рублей тогда — это не тридцать рублей сейчас. Он мне говорил, что это его долг, и что пока он жив, Илья без отца не останется. А потом как-то так пошло. Он в Кимры каждый год ездит, ты же знаешь, «на рыбалку».
Нина Андреевна знала. Сорок с лишним лет она собирала ему на эту рыбалку термос и старые сапоги, потому что в июне всегда сыро, и всегда провожала в конце первой недели месяца. Рыба из Кимр не приезжала ни разу. Она и не ждала рыбы.
— А почему молчал-то?
Вячеслав Петрович пожал плечами.
— Он это не скрывал, Нин. Он про это просто не рассказывал. Ты его знаешь. У него половина жизни вот так в отдельном ящике лежит.
Нина Андреевна хотела ответить, что знает, и осеклась, потому что как раз выходило, что не знает.
Она ждала до начала июня. Всё это время фотография лежала в конверте, конверт — в ящике её письменного стола, между квитанциями на дачу и старым паспортом, и она доставала его, пожалуй, слишком часто. Двадцать девятого мая Виктор Иванович снял с антресолей сумку.
— Ну я в конце недели, — сказал он. — Ты не готовь на меня.
— Витя.
Он замер с сумкой в руке.
— Ты к Кругловым.
Он поставил сумку на пол. Долго смотрел куда-то мимо неё, в угол прихожей, где стояли его ботинки.
— К Ольге Семёновне, — согласился он наконец. — Илье сейчас тяжело. У них там с работой не очень.
— Витя, сорок семь лет.
— Мне Саша Круглов жизнь отдал, — сказал он ровно. — Не ногу, не месяц. Жизнь. Я его вынести не мог, он меня вытолкнул. Я потом три дня в себя прийти не мог, чего ты хочешь.
— Я не хочу ничего. Я хочу знать.
— Ну вот ты знаешь.
Он сказал это так, будто она наконец получила всё, что ей причиталось, и Нина Андреевна вдруг поняла, что за все годы ни разу не спрашивала, куда он ездит. Что она-то как раз всё принимала как есть. Термос, сапоги, тридцать рублей в конверте, о которых он даже не говорил.
Она пошла в спальню, достала из ящика конверт, вынула оттуда две тысячи — из тех, что откладывала на теплицу, на новую, с поликарбонатом, как у Ленки с третьего этажа, — вложила деньги в пустой конверт, подписала и сунула в дорожную сумку, между рубашками.
Утром сумка стояла в прихожей, застёгнутая. Конверт лежал на тумбочке для ключей. Он его оттуда вынул и положил там, где она увидит.
Виктор Иванович застёгивал сандалии и смотрел в пол.
— Это ты зря, — сказал он. — Оно мне не надо.
— Тебе что не надо?
— Чтобы ты это оплачивала.
Она взяла конверт и убрала назад, в ящик, к квитанциям. Потом прошла на кухню и поставила чайник, хотя чай пить не собиралась. За окном моросил мелкий июньский дождь, и его сандалии шлёпали по лестнице вниз, к подъезду, три пролёта, а потом хлопнула дверь.
Вернувшись в комнату, Нина Андреевна открыла альбом, который так и не был доклеен. Перевернула все страницы — выпускной, свадьба, дача, внуки на одеяле — и на последнюю, пустую, где оставался только картонный уголок, приклеила фотографию с четырнадцатым июня. Подписала внизу, как все остальные: «1979».
Больше она в тот раз ничего к ней не приписала. Не потому, что не знала слов. Слов у неё было много, и все не те.
Она закрыла альбом и поставила его на полку, к остальным. Витя вернулся из гаража к полуночи, разделся в темноте и лёг лицом к стене. Он не спал. И она не спала. Ни один из них не сказал ни слова, и к утру ей показалось, что разговор уже был, только без слов.
Утром он первым поставил чайник и налил ей чаю, не спросив. Ложку положил на блюдце, а не в стакан, как обычно. Из-за этой ложки она едва не заплакала — и разозлилась на себя: сорок пять лет вместе, а разговор теперь идёт про ложки.
Две тысячи так и остались в ящике, между квитанциями на дачу. Она доставала конверт чаще, чем собиралась, и адрес на бумажке выучила, хотя учить не хотела: Кимры, улица, дом, квартира, Кругловой О. С. Почерк был свежий, шариковая ручка давила на бумагу сильно, до желобков. Так пишут не то, что помнят, а то, что боятся потерять.
До августа она не начинала больше ни одного разговора. Просто перестала класть ему в дорожную сумку вторую пару носков, потому что решила: если он сам не помнит про носки, значит, дело не в носках.
В августе Марина приехала с пирогом, с мужем и с Данилой, которому было тринадцать и который за столом смотрел в телефон. Сорок пять лет отметили дома, вчетвером, тихо. После чая Марина взяла альбом — «ну-ка, мам, что ты там наклеила» — и пошла листать вслух: выпускной, свадьба, дача, Данила на одеяле, Данила с санками.
На последней странице она остановилась.
— Мам, а это кто?
Виктор Иванович поднял глаза от стакана. Нина Андреевна видела, как он решает, и решила быстрее.
Но он успел первый.
— Кимры, — сказал он. — Семьдесят девятый год.
И всё. Марина посмотрела на отца, потом на мать, потом закрыла альбом и сказала, что пирог, кажется, вышел суховатым, потому что вишня попалась кислая. Данила выбрал себе на телефоне что-то поинтереснее чужой фотографии, и мгновение прошло, как проходит в семье многое: под разговор о вишне.
Гости уехали в одиннадцатом часу. Витя мыл посуду, она вытирала. Тарелки стучали слишком громко, и оба это слышали.
— Илье в сентябре совсем не с чем, — сказал он наконец, не поворачивая головы. — Я, может, съезжу.
— Съезди.
Он подождал, держа тарелку под водой.
— Ты спрашиваешь или разрешаешь?
— Я не спрашиваю, — сказала Нина Андреевна. — Я говорю: съезди.
Он выключил воду.
— Он мне пишет, — сказал он тише. — Илья. Письмами. Не в телефоне.
— Как отец тебе писал.
Он не ответил. Но плечи у него чуть опустились, и она поняла, что угадала. Вечером она достала из коробки письма, развязала аптечную резинку, ставшую липкой ниткой, и посидела над ними полчаса, ничего не читая.
Телефон в прихожей зазвонил в середине октября, в дождь, в четыре часа.
— Здравствуйте, а Виктор Иванович дома?
Голос был мужской, пожилой уже, с той осторожной вежливостью, с какой звонят чужим людям.
— Нет. Кто его спрашивает?
— Круглов Илья. Передайте, что звонил, пожалуйста. Я перезвоню.
Она сказала, что передаст. Потом прошла в комнату, достала из ящика бумажку с адресом и только в руках заметила, какая она мягкая — сложенная и разглаженная столько раз, что стала похожа на тряпочку. На чистой стороне Нина Андреевна написала: «Звонил Илья, просил перезвонить», — и положила записку под сахарницу.
Утром записки под сахарницей не было.
В коридоре, у вешалки, он набирал номер и говорил негромко. Потом засмеялся — коротко, один раз, — и этого смеха Нина Андреевна не слышала, кажется, года два. Она стояла у раковины с мокрой тарелкой в руке и не вышла в коридор. Не потому, что боялась услышать. Просто там был его разговор.
Альбом она больше не трогала. Он стоял на полке, доклеенный, до последней страницы. Под чёрно-белым снимком, где молодой Витя стоит на чужом крыльце рядом с женщиной в косынке и держит за руку чужого мальчика, у неё написано только «1979».
На всех других фотографиях она всегда подписывала имена.