Наташа говорила с матерью, стоя у плиты, и одновременно листала телефон. Так у неё получалось почти всё последние четыре года.
— Я записала тебя к врачу на понедельник, — сказала она. — Девять сорок, кабинет двенадцать. Я заеду в восемь.
Ася Петровна посмотрела в ежедневник. Он лежал на подоконнике рядом с закладкой из киоска. В понедельник, напротив десяти утра, стояло слово «кружок». Ниже — «чайник». Ещё ниже — «печенье, две пачки».
— А в понедельник я у тебя свободна? — спросила она.
— Это ты у меня спрашиваешь? — Наташа наконец обернулась. — Это я тебя записала, а не наоборот. Восемь утра.
Мать закрыла ежедневник и положила ручку поперёк страницы. У неё так означало: разговор на этом месте закончен. Дочь этого не заметила. Она уже говорила про хорошего врача, про то, что запись за месяц вперёд, про то, что тянуть нельзя.
Ася Петровна овдовела четыре года назад. Первые месяцы Наташа приезжала через день, привозила продукты, потом стала заказывать их сама, потом взяла на себя квитанции и аптеку. Сначала это было кстати: после мужа Ася Петровна плохо спала и один раз долго искала кошелёк, который лежал в кармане пальто.
Потом стало постоянным. Продукты приезжали по списку, который составляла дочь. Квитанции приходили уже оплаченными. Лекарства стояли в шкафу в том порядке, в каком их расставила Наташа. Ася Петровна однажды сказала, что третий сорт сыра ей не нужен, и увидела, как у дочери дрогнуло лицо. Больше не говорила.
Про отца в семье молчали, и молчание это держалось не на любви, а на вине. За год до его смерти Наташа отложила вызов врача на неделю — она закрывала квартальный отчёт и была уверена, что всё успеется. Через неделю отца увезли. С тех пор Наташа не доверяла ни одному «потом»: ни своему, ни чужому, ни маминому. Вслух об этом не было сказано ни разу, и потому в доме жило не горе, а расписание.
Кружок Ася Петровна начала в апреле. Она поехала в социальный центр на другом конце города — просто узнать, какие там занятия, и посмотреть, не сгодится ли кому-нибудь её библиотечный опыт. Через два часа вышла оттуда с ключом от читального зала и с тремя женщинами, которые записались к ней на понедельник.
Зал был старый, шкафы не по росту, зато окна во всю стену. Ася Петровна вымыла подоконник, принесла из дома электрический чайник и свою заварку. По понедельникам в десять она читала вслух рассказ, а потом они спорили, кто из героев поступил правильно. Спорили громко, перебивая друг друга, и расходились только к половине двенадцатого. В этом зале она была не «мамой, которую надо возить», а человеком, у которого в понедельник в десять — занятие.
Дочери она об этом не сказала. Не из вредности. Она была почти уверена, что Наташа начнёт считать: автобус, дорогу, лестницу на второй этаж, зимой гололёд. И запретит. А ещё Ася Петровна боялась услышать, что это игра в работу, что в её годы так не развлекаются.
Про понедельники в доме всё-таки знали. Внук Максим иногда ни с того ни с сего спрашивал: «Ну как у вас там с кружком?» — и бабушка сейчас же переводила разговор на его сессию. На подоконнике лежала закладка. Наташа видела закладку, слышала про кружок и ничего из этого не собрала. У неё было готовое объяснение: мать скучает.
В субботу Наташа приехала с двумя пакетами. Разложила по полкам, проверила, что в холодильнике не осталось просроченного, выбросила старый творог.
— В понедельник после врача заедем в аптеку, — сказала она, не поднимая головы. — Потом, может, в МФЦ, надо кое-что уточнить. К трём, я думаю, освободимся.
Ася Петровна стояла с полотенцем в руках и смотрела, как её понедельник укладывают с восьми утра до трёх дня. Потом пошла в прихожую и сняла с крючка куртку.
В левом кармане лежал билет на автобус. Восемь пятнадцать, понедельник. Она купила его в среду, в киоске у рынка, чтобы не толкаться и не искать мелочь в водительской кассе. Билет был просто бумажкой с датой и временем, но Ася Петровна всё равно подумала о ней именно так: на моё имя.
В воскресенье вечером Наташа позвонила и напомнила: восемь утра, будь готова.
— Наташ, я в понедельник не пойду, — сказала Ася Петровна. — У меня дело. Я запись перенесла, на пятницу. К врачу пойду, я не отказываюсь. Но не в понедельник.
В трубке стало тихо. Потом Наташа спросила чужим голосом:
— Какое дело?
— Обыкновенное. У меня своё расписание, Наташа.
— Я не понимаю.
— Я знаю. Поэтому говорю заранее, а не утром через записку.
Наташа помолчала — так, что было слышно, как она считает про себя, — и сказала:
— Хорошо. В пятницу. Но я хочу знать, куда ты ходишь по понедельникам.
— Узнаешь.
Мать положила трубку первой. Раньше она сначала оправдывалась, потом извинялась, потом соглашалась. В этот раз ей показалось странным, что она вообще не помнит, когда в последний раз выбирала для себя время, а не получала его из чужих рук.
В понедельник она вышла без пяти восемь. На кухонном столе оставила записку: «Вернусь к четырём. Каша в кастрюле».
Наташа подъехала в пять минут девятого, постояла у подъезда, набрала номер — трубка не отвечала. Поднялась на второй этаж, открыла своим ключом. Квартира была пуста, на столе лежала записка. Наташа перечитала её дважды. Потом села на табурет, в куртке, с ключами в руке, и посидела так минуты три. Каша была ещё тёплая.
В поликлинику она дозвонилась из машины. В регистратуре сказали, что запись перенесена на пятницу, на одиннадцать, и что перенесла её сама Ася Петровна, ещё вчера. Наташа поблагодарила и вышла на улицу. Руки надо было чем-то занять, и она долго не могла вставить ключ в замок зажигания.
Телефон зазвонил, когда она уже сидела за рулём. Валя.
— Наташенька, здравствуй. Ты маме-то передай, что в понедельник я не приду. Скажи: у меня внучка. А в другой раз забегу, спрошу, что задали.
— На какой кружок?
— Так на мамин. Ой. — Валя замолчала. — А ты разве не знала?
Наташа не помнила, что ответила. Помнила, что сидела и смотрела, как дворник выметает мокрый снег с лобового стекла соседней машины.
К матери она вернулась в шесть. Ася Петровна была уже там, в халате, и чистила картошку.
— Садись, — сказала мать. — Есть будем.
— Я не голодная.
— Тогда садись просто так.
Наташа села и достала телефон. Развернула переписку и подвинула экран через стол.
— Я тебя записывала, — сказала она. — Сначала на четверг, потом на понедельник. Ты видела эти сообщения?
— Видела.
— И молчала.
— Молчала.
— Почему?
Ася Петровна положила нож и вытерла руки о полотенце. Полотенце она потом сложила вчетверо и повесила ровно, хотя оно и так висело ровно.
— Потому что ты уже всё решила, — сказала она. — Что тут скажешь. Ты бы начала объяснять, что мне так лучше, и, наверное, была бы даже права.
— Только мне не лучше, — закончила она. — Мне в понедельник в десять надо быть на другом конце города.
— Куда?
— В читальный зал. Я там полгода читаю вслух. Нас четверо, и Максим иногда заходит.
Наташа долго молчала. Потом сказала то, что говорила всегда:
— Я просто хотела как лучше.
— Знаю, — сказала мать. — Ты у меня вообще хорошая. Только, Наташ, ты уже четыре года ходишь по моей жизни, как по своему складу. Продукты, квитанции, врач, МФЦ. Я не против помощи. Я против того, что меня вычеркнули из списка тех, кто решает.
— Так я же из-за папы.
Это она сказала раньше, чем успела подумать, и сразу замолчала.
Мать не переспросила, что значит «из-за папы». Она и так знала. Знала про ту неделю, про отчёт, про то, что дочь себе этого не простила, хотя прощать там было нечего и некого. Об этом в доме не говорили четыре года, и вот оно само вышло в кухне, между картошкой и выключенной плитой.
— Я не хочу, чтобы ты опять не успела, — тихо сказала Наташа. — Я вообще не могу больше не успеть.
Ася Петровна встала, налила воды в чайник, поставила на огонь. В окне уже совсем стемнело, и в стекле отражалась только кухня: стол, две чашки, дочь с телефоном.
— Слушай сюда, — сказала она. — Я не отказываюсь от врача. Я отказываюсь ходить, когда мне не сказали куда и когда. Разница есть, и она большая.
— Хорошо, — сказала Наташа. — А если я буду спрашивать?
— Тогда я буду отвечать. Иногда «да», иногда «нет». Это нормально.
Наташа положила телефон экраном вниз. Впервые за вечер она посмотрела на мать прямо, а не искоса, как смотрят на человека, за которым надо присматривать.
— А что вы делаете в понедельник?
— Читаем вслух и спорим. Рассказ на эту неделю я ещё не выбрала.
На кухне закипел чайник, и Наташа встала выключить газ — не потому, что мать не справилась бы, а потому, что стояла ближе.
Утром во вторник Ася Петровна услышала, как в замке повернулся ключ, и не стала вставать. Наташа вошла, поставила на стол пакет с творогом и села напротив. Потом вытащила из сумки мамин ежедневник — коричневый, с кухонного подоконника. Вчера, в пустой квартире, она сама не поняла зачем сунула его в сумку.
— Покажи, каким цветом ты отмечаешь время, — сказала она. — Я хочу записать врача, но не знаю, куда его ставить.
— Синим, — сказала мать. — И не утро. Утро у меня занято.
— Поняла. Тогда у меня есть среда после двух и пятница до обеда. Что подойдёт?
Ася Петровна открыла ежедневник на середине и посмотрела строго, как смотрела на читателей, которые пришли без книги.
— Пятница до обеда. Только не в восемь. В одиннадцать.
— В одиннадцать, — повторила Наташа и записала. Потом спросила: — А в понедельник во сколько у вас?
— В десять.
— Это надолго?
— До половины двенадцатого. Иногда дольше, если спор хороший.
Наташа молча кивнула и дописала что-то ещё на той же странице. Ася Петровна не заглядывала. Она и так знала, что там теперь стоит: «понедельник, 10.00 — кружок» — той же рукой, что раньше ставила напротив половины её дел.
Они пили чай, и за окном вывозили мусор, и во дворе лаяла чья-то собака. Ничего особенного не произошло. Просто в доме впервые за четыре года появилось расписание, которое составили в два голоса, а не в один.
В пятницу Наташа заехала за матерью к одиннадцати. Врач оказался спокойный, немолодой, из тех, кто задаёт вопрос и ждёт ответа, а не заполняет паузу сам. Ася Петровна отвечала сама, а Наташа сидела рядом и один раз открыла рот, чтобы поправить, но закрыла, потому что мать сказала точнее и короче.
На обратном пути Наташа сказала:
— А ты не против, если я в следующий раз не пойду? Привезу тебя, а сама посижу в машине.
— Хоть дома сиди, — сказала Ася Петровна. — Мне важно, что ты спросила.
Вечером Максим привёз конверт с фотографиями из социального центра — распечатал для бабушки, потому что в телефоне она их всё равно не разглядывала. На одной Ася Петровна сидела с книгой, спиной к окну, в очках только для чтения. Рядом на стуле стояли четыре чашки и пятая запасная.
Наташа долго вертела снимок в руках. В этот раз она спросила только:
— А это кто?
— Зоя. Левый угол — Нина, у неё всегда свёрток. Валя с конфетами за кадром, она фотографироваться не любит.
Фотографию она поставила на полку в прихожей. В воскресенье Ася Петровна достала ежедневник, открыла страницу на понедельнике и рядом с «кружком» дописала своим почерком: «Рассказ — взять в библиотеке». Закладка из киоска лежала между страницами. Наташа её больше не перекладывала.